Я встала из-за стола, выпрямилась, сложила руки на груди и ответила: — Нет. — Что ты говоришь такое, девочка? — Я говорю нет. Просто нет. Господин Рогалио, было приятно работать с вами, попрошу расчета. Я соберу вещи, и когда я спущусь, будьте добры приготовить мне нужную сумму. Я переезжаю на постоялый двор.
С этими словами я поднялась на чердак. Одежду я решила взять всю — мало ли, пригодится. Тючок мой заметно потяжелел, но выкинуть всегда можно. Или продать. Или обменять. Я перекинула узел через плечо, в другую руку взяла связанные вместе сапоги, на пояс повесила кошель, документ — за корсаж сарафана. Прощай, Белла-булочница. И спустилась вниз.
В пекарне гомонили, а на улице собралось немало народу. Прямо у входа стояла телега с поклажей.
Едва я ступила на первый этаж, как вещи вырвали у меня из рук, а сами руки схватили два бугая. Не успела я пискнуть, как меня вывели на улицу, где у подводы ждала Гизелия. Ее мрачный зять со следами свежих возлияний на лице держал за руку трехлетнего мальчика. Вокруг с нарисованным на лицах острым любопытством толпились селяне.
— Ну что, доченька, поехали. — Вы белены объелись? Я вам никакая не доченька, и никуда я не поеду.
Гизелла подошла поближе, и как я ни дергалась в руках "охранников", ловко подцепила мой документ, извлекла его у меня из-под одежды и передала старосте. — Припрячь, авось для чего еще пригодится. Ну, люди добрые, грузимся и едем.
Меня повели к подводе и попытались на нее усадить. Некий мутный мужичок мялся рядом с веревкой.
Две дюжины селян собрались вокруг и с интересом наблюдали за представлением. Я не прочла на их лицах ни сочувствия, ни понимания. Нет, такие еще и помогут Гизелии, чтоб потом обсуждать вечерам, как пришлую девку заморочили и к Альдо отправили.
— Вот и сладилось, вот и ладненько, — приговаривала старая Марселина, пока я брыкалась, пытаясь вырваться из железного захвата двух дюжих молодцев. — Староста наш кому надо покажет, что Белла — жена мужняя. На хутор, значит, свезем, там устроитесь. Ты, Гизелия, бумажки-то ее спрячь, да и одежу хорошую с сапогами под замок. Босой да в рванье на огороде работать можно, а через лес не продраться. Дорожка-то там заросла, вам последнюю версту пехом придется. — Платья ее городские перешьем на обновы мальцу, — решила "моя матушка".
Я уйду и босой, и в рванье. Все равно уйду. Я уже представляла, как наматываю на ступни тряпье, чтоб пройти по зарослям, как ночую под кустом, благо, ночи уже совсем теплые, не замерзну. Документов было жаль, но главное добраться до города, а там пусть посылают письмо в Тарман и восстанавливают документ. Не пропаду! Не замужем на хуторе за этим... Меня передернуло.
Жена старосты обнимала тюк с одеждой, будто не желала с ним расставаться. Белобрысая баба подцепила за торчащий носик туфельку и выудила ее из-под узла. — Гизелька, а уступи мне обувку. Хороша! — Вы, ворье! Оставьте мои вещи в покое! — не выдержала я. — Милая, это теперь не твои вещи, это мои вещи, — сладко улыбнулась Гизелия. — Ты теперь наша семья, у нас в семье все общее, а я старшая буду. Так-то.
Я с тоской смотрела на бревенчатые дома. Если б у меня быть хоть чуть огненной магии... Проклятое деревенское зодчество, столько дерева, а металла не вижу. У-у! Уйду. Все равно уйду. Хоть бы и по темноте, но уйду.
— Р-р-разойдись! Что происходит?
Перед пекарней остановился небольшой гвардейцев под началом капитана средних лет с истинно военной посадкой головы и разворотом плеч. — Дела наши сельские, обыкновенные, — запела Гизелия. — Мою непутевую дочь на хутор отправляем. А то ишь, дитю родила да забросила. И дитю, и дом, все на меня, — Гизелия всхлипнула и утерла глаз уголком передника. — Я не ее дочь! и это не мой ребенок! и муж не мой! Прикажите им меня отпустить, господин капитан.
Я могу идти по лесу в намотках, то есть, могу попробовать, но очень не хочется. Поэтому я смотрела на капитана с такой надеждой, что даже камень бы усовестился. Но капитан был крепче. — У вас есть документы на эту женщину? — Вот, пжалте, — Гизелия протянула капитану бумагу умершей дочери. Капитан внимательно присмотрелся. Гизелия затараторила: — волосы на солнце повыгорели, работаем-та в огороде все, а с глазками писарь напутал, видать. Она это, не сомневайтесь. — Это не мой документ! Мой она спрятала! — Видите, господин капитан, как она не хочет с мужем-та жить, дитю бросила, а сама... ох, даже и не знаю, где она вечера проводит, непутевая моя. Но я ее не брошу, нет, я ж мать. Пропадет она без меня, как пить дать пропадет.
Капитан внимательно смотрел на Гизелию, на меня, и на Гизелию вновь. Из вдовы получилась бы прекрасная актриса. Какие полные горечи взгляды она на меня кидала, как качала головой! Я бы поаплодировала, если б меня отпустили. Нет, вру. Я б сбежала.
Капитан смерил меня с ног до головы внимательным взглядом и внезапно сказал: — Все, госпожа Малинио, кончился ваш маскарад.
Ш... ш... что?
Толпа затихла. Капитан обернулся к Гизелии. — Как же вы не заметили подмену, госпожа. Известная мошенница приняла вид вашей дочери и скрывалась здесь от правосудия. Кстати, а где настоящая дочь? По документу она должна быть жива и жить при муже.
Глаза Гизелии нехорошо забегали. Капитан нахмурился: — Думаю, дознаватели все выяснят. — Как это, как это, приняла вид? Вот же она, мы все ее знаем, — подал голос староста.
Вокруг меня заискрилась магия, и толпа охнула. Выбившиеся во время неравной борьбы пряди окрасились в белый. Я не могла видеть своего лица, но мне казалось, что нос стал занимать больше места, чем ему положено. — Гля-а-а, и впрямь — не она.
Капитан сурово смотрел мне в глаза: — Госпожа Малинио, вы арестованы. — Обернувшись через плечо он приказал. — Возьмите ее в седло и вещи не забудьте. — Зачем ей вещи? Коль она арестована, вещи ей не нужны, — высказалась белобрысая баба, прижимая к груди мои туфли и сапоги. — Вы будете спорить с особым отрядом Его Величества?
У женщин изъяли мою обувь и тюк с вещами. Все еще пребывая в крайнем изумлении, я крикнула: — У Гизелии кошель мой, а у старосты документ!
Староста мигом подал капитану бумагу и с подобострастрой улыбкой заметил: — Поддельный, видать. Но вам же эти... ну для дела надо, да?
Капитан солидно кивнул и посмотрел на Гизелию, мявшую мой кошель. Расстаться с деньгами женщина не могла. — Госпожа!
Не получив ответа, капитан кивнул гвардейцу, и тот вырвал кошель из ее загребущих рук. У-у-у, гадина, а я еще тебя жалела!
А с обвинениями мы разберемся. Как? Ох, если б я знала.
Меня посадили сзади невысокого гвардейца, завели руки вперед и склеили магпутами у него на животе. Я едва не упиралась носом в его спину. Неужели у них никого худее не нашлось?
Спорой рысью отряд покинул село и поскакал по тракту на восток.
Глава 6. На восток
Едва последние крыши скрылись из виду, у меня внутри будто лопнули натянутые до звона струны. Четверть часа назад я была готова идти пешком в обмотках через лес, а сейчас ревела, уткнувшись в гвардейский камзол. Ревела с упоением и даже вытерла пару раз слезы о спину гвардейца. А не надо было мне руки связывать. Я б с вами добровольно поехала, только бы подальше от "добрых людей".
Я даже не заметила, как мы остановились, и мои руки стали свободны. — Хорош реветь, Алонсо потом не отстирается. Слезай.
Мало что соображая я сползла с коня в руки капитана. — Й-я-а не аферистка-а-а! ы-ы-ы! — Знаю я, знаю, успокойся, девочка.
И такими знакомыми эти интонации показались, что я утерла нос и посмотрела на капитана, за его знакомую улыбку и прищур серых глаз. — Не узнаешь?
Я помотала головой. Капитан вздохнул, пробежали искры, черты лица чуть неуловимо изменились, а волосы приняли серебристый оттенок и будто поредели. — Господин Маскего? — я глянула глубоким зрением. Тот согнутый старик, который купил черствый хлеб за два медяка — иллюзия? — На самом деле я более далек от этой фамилии, чем ты от Малинио. — Я ничего не понимаю.
Капитан вернул свой облик (и мне мой заодно) и усмехнулся: — Мы — маги иллюзий на службе Его Величества. Про особый отряд я не обманул. — Все?
Один из гвардейцев заискрил и превратился в молодую симпатичную торговку, которая кокетливо мне подмигнула. Вместо Алонсио показался тощий паренек, что иногда забегал к нам за хлебом для одной из придорожных таверн. Третий стал дородной бабой в летах, не очень опрятной, но очень суровой на вид. Я удивленно заморгала, и гвардейцы рассмеялись.
— Но что вы делали в селе? — Приглядывали. — Он улыбнулся, — Не только за тобой. Через перекресток доставляют контрабандой вещи, которые должны быть либо в секретных хранилищах Магического Конвента, либо нигде.
Рассказывая, капитан в обличьи господина Маскего вел меня в тенек, где гвардейцы, то есть, паренек, торговка и баба, уже расположились на обед. Меня усадили на одеяло, дали кружку с водой и хлеб с сыром. — И вот следим мы, выясняем, кто привозит, кто продает, кто куда увозит, и вдруг прибегает ко мне Алонсо и говорит, что у пекарни шум-гам, подвода стоит. Мы и приехали. Успели. — Спасибо вам большое. Я уже собиралась пешком от хутора через лес уходить. В обмотках, — я шмыгнула носом. — Почему в обмотках-то? — Грозились хорошую одежду отобрать и всю обувь, чтоб я на хуторе сидела безвылазно. — Эх... а говорил я тебе, что народишко тут гнилой, нехороший. Не послушала.
Мне оставалось только вздохнуть.
***
Гвардеец-паренек увел коней напиться к ручейку, а мы отдыхали на травке перед леском и решали, что со мной, непутевой, делать. — До Ларонса день езды. Может, отвезти тебя туда? Дам рекомендацию к знакомому аптекарю, возьмет помощницей. — Спасибо вам. Откуда вы знали про мою старую фамилию? — Я заезжал на днях в Тарманскую провинцию. Слухи о том, как господин Марцио будует из-за отъезда дочери, даже до меня дошли. Требует у стражи, чтоб негодницу нашли и притащили назад, уж он ей покажет. Стража руками разводит — госпожа теперь женщина свободная.