– Для Фламана вы слишком наивны. Существует прозрачная разновидность жидкой резины, которая останется незамеченной, если ее нанести на кончики пальцев. Фламан пользовался бы ею постоянно, на протяжении всей операции. Он вообще не оставил бы отпечатков. – Сержант нахмурился. – Извините, но вы должны понимать, что мне не разрешается отвечать на подобные вопросы.
– Да ладно вам, Огюст! Садитесь. Выкурите сигарету. Устраивайтесь поудобней и выпейте с нами… Дерните за сонетку, и посмотрим, не принесут ли нам спиртного.
Все поведение Огюста выдавало, что он далеко не убежден в моей виновности. После некоторого колебания сержант положил пистолет в карман, дернул за сонетку и сел, вздохнув шумно и с облегчением.
– Значит, вы признаёте, – продолжил я, – что, возможно, произошла какая-то путаница с багажом?
Огюст пожал плечами:
– Вы, мсье, должны убедить в этом шефа, а не меня. Кроме того, что это за путаница? И не было ли какой-нибудь другой ошибки?
– Верно. Помните портфель самозванца? Человека, назвавшегося Гаске? Портфель его был таинственным образом утерян. Я вижу, вы помните. Портфель нашли?
– Да, насчет портфеля вы правы, – согласился Огюст. Его голос, казалось, доносился из подвала, когда он задумчиво втянул голову в воротник и снова покосился на свои усы. – Но от этого коричневый саквояж не станет черным, как вы говорите, а затем снова коричневым. Нет, нет и нет! Понимаете? – Он усмехнулся. – Этот фальшивый Гаске доставил нам – я имею в виду шефа – много поводов для беспокойства, поверьте! Конечно, мы думали, что он – Фламан. Вот почему я наблюдал за его окнами, а шеф следил за его дверью. Мы намеревались посмотреть, что он собирается делать, а потом… вуаля! – Огюст сжал пальцы в кулак. – Когда его убили, это расстроило шефа. Нужно было искать в другом месте. Итак, пока вы ужинали, он приказал мне обыскать комнаты. Все, кроме спальни доктора Эбера, которого он видел раньше и знал, и двух англичан, к имени которых добавлял «сэр».
Одна вещь в этом рассказе поразила и меня, и Эвелин, которая вся так и подобралась:
– Д’Андрие – или Гаске – действительно наблюдал за дверью этого человека перед убийством? Откуда он наблюдал за ней?
Огюст прищурился:
– Ну… Я полагаю, из двери своей средней комнаты, в конце галереи, мадемуазель.
– И следовательно, ему была хорошо видна вся галерея, до того как погас свет?
– Вы должны понимать, я всего лишь подчиненный… – проворчал Огюст.
Эвелин повернулась ко мне и от волнения перешла на родной язык:
– Послушай, Кен, есть по крайней мере одна вещь, которая с самого начала показалась мне чертовски странной. Когда Гаске выстраивал свое обвинение против тебя, он упустил важную деталь, о которой все так много говорили раньше. Кто выключил свет, воспользовавшись рубильником в бельевой? Если Гаске считал тебя убийцей, он, должно быть, полагал, что свет выключил ты. Была ли у тебя возможность сделать это? Я знаю, что ты этого не делал, так как была вместе с тобой в этой комнате, – но есть ли какие-нибудь доказательства этого?
– Да. Фаулер определенно заявил, что увидел бы всякого, кто направлялся бы к бельевой, если бы этот человек шел с нашего конца галереи. Между тем он, по его словам, никого не заметил.
– Верно. А теперь вспомни вот о чем. Вечером появляется самозванец, который утверждает, что он Гаске, когда его загоняют в угол. Настоящий Гаске, или д’Андрие, знает, что это ложь. Естественно, как мы должны были догадаться, он стал наблюдать за дверью самозванца – точно так же, как Огюст наблюдал за окном. Следовательно, у него имелся четкий обзор галереи. Он, должно быть, видел, кто на самом деле проник в бельевую и выключил свет. Почему он сразу не назвал этого человека?
– Я думаю, он решил придержать эту сногсшибательную новость. Нет, погоди-ка! – сказал я и почувствовал, что дело стронулось с мертвой точки. – Он не стал бы молчать об этом, если бы хотел обвинить меня, потому что я этого не делал. Нет, ей-богу, наоборот: более всего он выглядел озадаченным в первый час-полчаса после убийства…
– Озадаченным?
– Да! Он пытался выдвинуть обвинения против Фаулера и доказать, что только у того имелась возможность проникнуть в бельевую…
– Ты хочешь сказать, что он видел, как это сделал Фаулер?
Я попытался сложить воедино все фрагменты головоломки:
– Это, конечно, одна из возможных причин. Но мог ли он вот так сорваться с катушек, распутав дело только наполовину и располагая всего несколькими доказательствами для театрального выхода? Разве он не попытался бы усилить давление? Он сказал бы: «Не пытайтесь блефовать. Я видел, как вы туда заходили!» – вместо того чтобы пускаться в логические построения.
– Он любит демонстрировать, что логика ему не чужда.
– Да, но еще больше ему нравится припереть жертву к стенке. Вспомни: это самое крупное дело в его карьере, и он не дурак. Г. М. говорит, что Гаске заподозрил Фаулера только потому, что тот был расстроен, озадачен и говорил невпопад. Ты, верно, заметила, как чертовски быстро Гаске переключился с Фаулера на меня. Ничего такого не было бы, если бы старший инспектор не сомневался в виновности Фаулера. Но если Гаске не видел, как Фаулер прокрался в бельевую, – и, Бог свидетель, не видел меня, – тогда кого, во имя всего святого, он там засек?
У Огюста, который ловил каждое слово, заложив руку за ухо, чтобы ничего не пропустить, в глазах любопытство мешалось с испугом. Однако, поймав на себе мой взгляд, он пригладил пальцем усы и вернул лицу прежнее благодушно-снисходительное выражение.
– Любопытный ход мысли, если я правильно все понял, – похвалил он, – но далекий от реальности. Может, это был человек-невидимка, а? Хо-хо-хо!
Эвелин бросила на него укоризненный взгляд:
– Сержант Аллен, вы меня удивляете. Подумайте о своем долге перед Францией! Подумайте о грядущем повышении по службе! Вы в сыскной полиции не первый год, не так ли? И ума вам не занимать, верно? Стало быть, вы знаете, что могли бы разобраться с этим делом, если бы вам позволили?
Из глубин воротника Огюста раздалось настороженное сопение.
– Ну, что касается этого, – проговорил он осторожно, но с какой-то мрачной таинственностью, – то вы правы, и у меня могут быть свои соображения… Но чего вы от меня хотите? Я предан своему шефу, величайшему детективу в мире… – И голова его еще глубже ушла в плечи.
Я попробовал развить успех:
– Вопрос не в этом. Вы говорите, он стоял у двери. Очень хорошо. Тогда кого он мог видеть, когда тот входил в бельевую? При данных обстоятельствах мы вынуждены признать, что он не видел Фаулера…
Ворчание.
– Следовательно, Фаулер говорит правду. Фаулер говорит, что не видел, чтобы кто-то подходил к бельевой с другого конца галереи. Это исключает мисс Чейн, миссис Миддлтон, Хейворда, меня… На самом деле всех. Мы приходим к выводу, как это сделал Фаулер сегодня вечером, мы приходим к выводу, Огюст, что свет был выключен вашим шефом.
– Ну нет! – прогремел Огюст, подскакивая на стуле. – Это смешно. Почему шеф должен был поступить так глупо? Ну нет! Это оскорбительно. И, кроме того, я здесь для того, чтобы наблюдать за вами, а не лясы точить.
Эвелин размышляла, куря сигарету. Закинув ногу на ногу, она качала в воздухе носком туфельки и вдруг наклонилась вперед, как будто намереваясь скатиться с горки.
– О боже мой! Мы были ужасными дураками, что не подумали об этом! Вы все кое-что забыли, не так ли? Ваш шеф был не единственным, кто находился в другом конце галереи и мог незаметно подобраться к бельевой. Мы упустили из виду Оуэна Миддлтона, который был в ванной, ведь так?
Я отказывался верить услышанному, о чем тут же и заявил. Не только потому, что Миддлтон был последним человеком, кого я мог бы посчитать Фламаном, но и потому, что он поддержал меня в беде.
– Сознаюсь, это не очень веский довод, – сказал я, – но все же, если бы свет вырубил Миддлтон, д’Андрие увидел бы его. Вы признаёте, что д’Андрие не обращал этим вечером на Миддлтона никакого внимания?
– Так не пойдет, старина. Потому что ты не можешь не признать: до того момента, как д’Андрие выдвинул против тебя обвинение, он не обращал внимания и на тебя. Я говорила тебе сегодня вечером, – продолжила она, – что Миддлтон, по его собственному признанию, только что приехал из Индии…
– Да. И еще кое-что. Что, черт возьми, означают все эти намеки насчет Индии? И вообще, что значит единорог? Все о нем говорят. Рамсден утверждает, что он стоит полкоролевства и миллион фунтов стерлингов. Отлично! Но что это такое? Теперь, когда кот вылез из мешка, я молю Господа, чтобы кто-нибудь выпустил на волю и единорога. Мне кажется, я должен это знать. Это становится проблемой, особенно когда тебя арестовывают, объявив матерым преступником, а ты понятия не имеешь, что якобы намеревался украсть.
Эвелин выставил вперед руку с сигаретой:
– Да, но погоди минуту! Кен, это, должно быть, Миддлтон. Разве ты не видишь, что в ином случае у нас остаются только д’Андрие и человек-невидимка Огюста.
Тут сержант поднял руку, призывая нас помолчать, и взгляд его остановился на бюсте Бонапарта на каминной полке, словно Огюст был одним из усатых ветеранов-гвардейцев, боготворивших своего императора.
– Невидимка, мадемуазель, – выдохнул он порывисто, – в некотором смысле.
– Простите, но что вы хотели этим сказать?
– Даже величайший из людей, возможно, не смог бы его увидеть.
– Даже если бы он вошел в бельевую при включенном свете?
– Даже в этом случае, мадемуазель, – согласился Огюст, нахмурившись.
Эвелин скрестила руки на груди.
– Сержант, – строго сказала она ему, – держите себя в руках. И предоставьте мистификации мсье Гаске. Что вы имеете в виду?
Огюст пошевелился, издав хриплый смешок. Он посмотрел на нее с растущим восхищением, очевидно умиляясь тем, что это нежное создание ростом всего-то пять футов три дюйма разговаривает тоном школьной учительницы с ним, шестифутовым верзилой.