— Мне к университету. Подбросите? — с мольбой в голосе спросила девушка, склоняясь к приспущенному стеклу.
— А я было подумал, что вам на пожар. Садитесь, — разрешил Турецкий.
— Ну почти угадали. — Девушка опустилась рядом с ним на сиденье и улыбнулась.
На щеках ее при этом образовались очень милые ямочки. Саша отметил также ряд жемчужно-белых зубов.
«Эх, молодость, молодость, — с легкой грустью подумал Турецкий. — Все натурально, все очаровательно и безо всяких усилий».
— А что, в универе пожар? Вы из пожарной команды?
— Нет, это у меня пожар! Это я горю синим пламенем. Переэкзаменовка. Препод ждет, а я здесь торчу и никто не останавливается! Представляете?
— Но кто-то все же остановился.
— Да, спасибо вам! Ой, я не спросила, а сколько это будет?..
— Считайте, что вам повезло. Перед вами гусар, а гусары с дам не берут-с. Тем более что нам по пути.
— Ой, вот спасибо! Здорово! У меня, честно говоря, финансовый кризис.
— И не только финансовый?
Девушка рассмеялась. Она была очень естественна. Никакого жеманства, кокетства. Легкая такая девушка.
— Да уж. Не только. Имеются и другие проблемы.
— Так вы не отличница? И не комсомолка?
— Нет, я двоечница, — снова рассмеялась девушка. И ямочки опять заиграли на лице.
«Какая у нее удивительная кожа. Нежная, чистая, словно персиковая», — весьма шаблонно подумал Александр и почувствовал некоторое душевное волнение.
— На каких же факультетах держат нынче двоечниц?
— На филфаке. Но я не круглая двоечница. Просто меня женщины-преподаватели не любят.
— Завидуют, ясное дело.
— Чему?
— Молодости и красоте, чему же еще!
— Ну, они у нас и сами еще ничего себе. Хотя, конечно, староваты. Самой молодой — сорок. Это уже почти старость. Вот я ей и пересдаю.
«Сорок — это уже почти старость! Слышала бы Ирина!» — Александр хмыкнул и спросил:
— Что, если не секрет?
— Историю искусств. Искусство северного Возрождения.
— О! Снимаю шляпу. И как, готовы?
— Ну… Не знаю. Можно, я потренируюсь?
Девушка тряхнула кудрями и, не дожидаясь ответа, начала:
— Небольшой стране, включающей территорию нынешней Бельгии и Голландии, суждено было стать в пятнадцатом веке самым ярким после Италии очагом европейского искусства. Нидерландские города, хотя и не были политически самостоятельными…
Александр не слышал слов, наслаждаясь чистым, звонким ее голосом, легким ароматом духов, поглядывая на четкий профиль с прямым, аккуратным носом и слегка выставленным вперед подбородком, выдающим упрямый характер.
— …По праздникам створки алтаря распахивались, и перед прихожанами возникало во всей лучезарности ван-дэйковских красок зрелище, которое должно было в совокупности своих сцен воплощать идею искупления человеческих грехов и грядущего просветления.
— Как-как? — прислушался Александр.
— Идею искупления грехов и грядущего просветления, — на секунду задумавшись, повторила девушка и тряхнула каштановой гривкой.
— Боже, твоя воля! И где это искупление грехов? Где просветление? С пятнадцатого века и поныне никакого просветления. Зато грехов — хоть отбавляй.
— …Что было, то и будет, и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем… — чуть грустно проговорила девушка.
— О, да вы знакомы не только с искусством северного Возрождения, но и с Екклесиастом! — изумился Александр. — Здравствуй, племя молодое, незнакомое! Хочется немедленно познакомиться со столь славной представительницей…
— Настя, — улыбнувшись, перебила его девушка.
— Александр Борисович, — чуть склонил голову Турецкий.
— Я, Александр Борисович, вообще-то больше люблю философию древнего мира. Конфуций, Лао-цзы, притчи царя Соломона, древние греки… Действительно, нет ничего нового под солнцем, и не скажешь лучше, чем-то кто-то из древних уже сказал об этом. Ну вот мы почти приехали. У следующего светофора остановите, пожалуйста.
Саша отметил про себя, что останавливаться ему совсем не хочется.
— Что ж, удачи вам, Настя!
Автомобиль замер у бровки тротуара.
— Знаете что? Вы такой замечательный! Я хотела бы вас отблагодарить.
— Это как же? — навострился Александр.
— Приходите вечером в бар «Голливудские ночи». На Варварке. Я там работаю.
— Стриптизершей? — испугался Турецкий.
— Нет, что вы! Официанткой. Там половина нашего курса подрабатывает. Деньги-то нужны.
— Это точно. Деньги еще никто не отменял. И когда?
— Хоть сегодня. Я как раз сегодня работаю.
— Сегодня вряд ли.
— Ну… Когда захотите. Там интересно. Актеры бывают, режиссеры, всякие шоумены. Я через два дня на третий работаю. Мы открываемся в пять вечера. И до утра. Я вас фирменным коктейлем угощу.
— Спасибо, Настя! Давно меня девушки не угощали. Пожалуй, со времен студенческой юности, — с чувством произнес Турецкий.
— Ну вот и вспомните юность! — Настя стрельнула в государственного советника юстиции озорными черными глазами и выскользнула из машины.
Саша, пережидая красный сигнал светофора, загадал: если она обернется, схожу в ее клуб, что уж такого-то? Если нет… Девушка дошла до перекрестка легкой, стремительной походкой. Еще мгновение — и она исчезнет. Сердце учащенно забилось. Уже на повороте Настя оглянулась, улыбнулась и махнула ему тонкой рукой в браслетах. Турецкий облегченно вздохнул. Сзади нетерпеливо сигналили. Светофор вовсю пылал зеленым. Александр нажал на газ, насвистывая арию Тореадора.
Устроить праздник на троих не удалось. Накануне торжества позвонил Грязнов и заявил, что он все равно заявится поздравить любимую жену лучшего друга, независимо от того, захочет ли его увидеть виновница торжества.
— Захочет! — обрадовался Турецкий.
Ирина рассердилась на самоуправство мужа.
— Ну что ты? Славка же свой человек! — оправдывался Александр.
— А может, я хотя бы в свой праздник хочу побыть с тобой и Ниночкой? Могу я позволить себе такую роскошь раз в сорок лет? Славка придет, вы уйдете на балкон курить и будете говорить только о делах. Что, я не знаю, что ли?
— Клянусь, что говорить будем исключительно о тебе! Чтоб мне сдохнуть!
— Не надо мне пустых обещаний! И я не хочу, чтобы обо мне. Я хочу, чтобы со мной.
— А ты знаешь что? Ты пригласи Тамару. Может, она нашего Славку обворожит, замкнет на себя. И мы будем как бы вдвоем.
— Вот именно — как бы! Тем более что Грязнов не любит эмансипированных женщин.
— Я тоже, — отозвался Александр.
Ирина сердито фыркнула и ушла на кухню.
Тамара — давняя приятельница Ирины по студенческим временам, женщина свободная и приятная во всех отношениях — приглашение приняла с удовольствием.
Но обворожить непреклонного Вячеслава ей не удалось. Вообще весь этот день не задался. С утра Турецкий отправил жену в парикмахерскую, храбро взвалив на себя хлопоты по приготовлению праздничного застолья. Гвоздем программы должны были стать языки по-французски. Подробная инструкция по доведению уже отваренных и «освежеванных» телячьих полуфабрикатов до состояния готового блюда лежала на кухонном столе. Александру надлежало натереть яблоки и сыр. В полученную смесь добавить майонез, множество специй, обмазать этим добром лежащие на поддоне языки, засунуть все это хозяйство в духовку. Контакт двадцать минут при температуре такой-то. Не сводить глаз! Не забыть выключить!
Но во время контакта блюда с духовкой пришел Грязнов. Они приняли по малой, заговорили о работе, черт ее побери. Ушли на балкон курить… Нинка, которой был перепоручен контроль за блюдом, зависла на телефоне… Кончилось тем, что Ирина влетела к ним рассерженной фурией — запах гари распространялся по лестничной клетке. Языки по-французски безнадежно сгорели. И как ни пытались Слава с Александром утешить именинницу, она вдруг горько расплакалась. Тут как раз заявилась эмансипированная Тамара. Увидела подругу в слезах, учуяла запах горелой пищи и понимающе хмыкнула. Затем, уже за столом, провозгласила тост за совершенство женщин и убожество мужчин. Тут уж не выдержал Александр. Схватив рюмки и бутылку «Хеннеси», он увлек Славу на балкон…
Раздражение против Ирины не оставило его и поздним вечером, когда они уже лежали в постели.
— Я одного не понимаю: неужели эти несчастные языки стоят испорченного всем вечера? — процедил сквозь зубы Александр.
— Ты вообще много чего не понимаешь, — откликнулась жена.
Турецкий сердито отвернулся и засопел, делая вид, что спит. Слыша, как тихо всхлипывает Ирина, и почему-то не желая ее утешить.
Глава 4Невидимый меч
Они сидели в небольшом, безлюдном кабачке. Бояринов, оказывается, знал массу таких уединенных местечек в шумной и суетной Москве. Пили вино, поедали всякую морскую живность и говорили, говорили…
— Скажите, Верочка, это ведь не первый ваш брак, правильно?
— Да. Третий. Но, в отличие от двух предыдущих, абсолютно счастливый, — откликнулась Вера Горбовская.
Бояринов лишь рассмеялся этаким мефистофельским смехом.
— Что вы смеетесь, Антон?
— Да полноте! «На свете счастья нет, а есть покой и воля». Это стало штампом, но все истины банальны.
— Ну почему же нет? А у нас — есть, — с вызовом ответила Вера.
— И чем этот ваш брак отличается от двух предыдущих?
— Чем? — Она задумалась, покусывая веточку зелени. — Знаете, оба предыдущих были стандартны для людей нашей профессии. Полная свобода, параллельность существования.
— Они тоже были актерами, ваши прежние супруги?
— Нет, первый был художником. Это, впрочем, почти то же самое. Если не хуже. Натурщицы и все такое… По молодости казалось унизительным требовать супружеской верности. Тем более что все мы, по сути, живем на площади, все друг друга знают. И всем хорошо известно, кто с кем спит. Единственное средство защиты — делать вид, что тебе безразличны измены мужа, и… изменять самой. Это на самом деле очень разрушительно для брака.