— Что-нибудь покрепче. А у вас есть чистые напитки? Элементарная водка, например?
— Нет. У нас только коктейли. Вы будете делать заказ?
— Буду, куда я денусь… Давай. Ну вот этот, с джином.
— «Том Коллинз»?
— Да, только без пудры. Терпеть не могу пудру. Тем более сахарную.
— Хорошо. Вам приготовят без пудры.
— Орешки, маслины. И еще один коктейль для дамы.
— Вы с дамой?
— Надеюсь. Ты же посидишь со мной хоть десять минут?
— Исключено, я на работе, — холодно произнесла Настя и отошла.
Что же это такое? Просто «Осенний марафон» какой-то. Вон и Басилашвили с портрета улыбается. Как свой своему…
За соседним столиком громко всхлипнули. Саша едва было не повернул голову, еле удержался.
Настасья принесла коктейль, поставила тарелочки с орешками и маслинами, сменила пепельницу.
— Желаю приятного отдыха!
— Настя! Ну что ты? Ты же не такая! Ты же добрая девочка.
— Девушка! — Настю подозвала теледива.
Настя тут же бросилась к соседнему столику.
«Господи! Как я устал, — подумал Турецкий. — А вообще, мне это надо? Хороший вопрос», — ответил он сам себе, закуривая и начиная выпивать в одиночестве среди людей.
Настя опять прошла мимо. Теперь на подносе царило блюдо с шашлыками и снова коктейли. Все это проплыло к соседнему столу.
«Однако! Плотно взялись отдыхать барышни!»
Саша вынул из кейса газету, как бы углубился в нее, попивая и покуривая. Думая о том, как жить дальше.
За соседним столиком что-то происходило. Саша слышал уже не всхлипывания, а самый настоящий женский плач. Скосив глаз, он обнаружил, что плачет Вера Горбовская. Вот те раз!
Знаменитые тоже плачут! И тут он услышал фамилию, которая сидела в его подкорке как таблица умножения. Саша занавесился газетой и обратился в слух. Говорила подруга Веры, телеведущая.
И говорила о весьма занимательных вещах:
— Прекрати плакать, лопай осетрину и слушай меня. Ты слышала о докторе Нестерове? Ясно, не слышала. Ты же десять лет на кухне провела, а потом сразу как кур в ощип — на эти съемки. Так вот. Есть такой замечательный доктор Нестеров. Он проводит курс омолаживающей терапии.
— Я не буду делать никаких операций, отстань, Алина, — всхлипнула Вера. — Вон, Маша сделала подтяжку, и что? Инсульт.
— То, о чем говорю я, — это не операция! Это уколы. Как прививка против бешенства. Десять — пятнадцать уколов. Это стационарно. Ляжешь на две недели — выйдешь молодой красавицей.
— Это каким же образом?
— Ну, я не знаю механизма действия. Но это неважно. Важен результат. Человек омолаживается. Весь. Не только снаружи, а вообще — весь организм! Мышцы приобретают тонус. Кожа натягивается безо всяких подтяжек! Эндокринная система работает как раньше. Еще ребенка родишь!
— Кому?
— Найдем кому.
«Не понял. Это что же означает? Нестеров продолжает работать? Втихаря?» — изумился Саша.
Краем другого глаза он увидел, что Настя, которой запрещено общаться с клиентами, сидит в компании молодежи, рядом с сыном известного режиссера, тоже режиссером. И заливается веселым смехом, поглядывая на Турецкого. Ладно, плевать, не до этого сейчас, когда Родина в опасности.
Саша снова обратился в слух.
— Я слышала, что Нестерова закрыли, — прогундосила заплаканная Горбовская.
— Ага! Значит, ты все-таки об этом слышала? Не совсем деревня?
— Ну да, говорили на съемках. Кто-то к нему собирался. Но его, говорят, закрыли. И потом, там очереди и все это безумно дорого.
— Вот и нет! — воскликнула Алина. — Нестерова закрыли, это правда. И вообще, у него сердце больное. Он часто болеет. Зато открылся другой центр. Где делают то же самое. Делает лучший, самый любимый ученик Нестерова.
— Это кто же?
— Литвинов. Слышала такую фамилию?
— Нет.
— Потому что он только начал. Пока помещение нашли, пока разрешения всякие… зато у него пока никакой очереди. И дешевле, чем у Нестерова. А методом он владеет не хуже своего учителя. Так что вперед, подруга! Ты же сейчас при деньгах?
— Да, но я должна распределить их надолго. У меня дочь.
— Чушь! Тебе сейчас просто необходимо возродиться. Из пепла. Деньги надо инвестировать в свою внешность. Это самый выгодный способ вложения. Увидишь, все пойдет как по маслу. Олежек твой вернется, потому что лучше тебя бабы нет. А ты еще подумаешь, принимать ли его обратно. Может, мы другого найдем. Еще круче. Вот их сколько, денежных мешков, болтается. Теперь… Скоро ваш фильм на экраны выйдет. Наверняка выдвинут на «Нику» и на все прочие премии. Может, и на «Оскара», как лучший иностранный фильм. И что же, ты будешь получать призы с такой, извини меня, рожей, как сейчас?
Последний аргумент, видимо, возымел действие.
— А где это? Куда нужно идти? И сколько все это стоит?
— Эта клиника пока находится на территории закрытого предприятия. Чтобы не было слишком большого наплыва. У них пока возможности ограничены. Они еще на полную катушку не развернулись. Поэтому пока себя не рекламируют.
— А ты все это откуда знаешь?
— Верочка! Знает тот, кто хочет узнать. Я сама туда пойду.
— Правда?
— Да! А то ты у меня красавицей будешь, а я рядом с тобой — старухой? Будем проходить курс вместе!
— Вот это здорово! Тогда я согласна! А где это?
— Это на Дубровке. Там такое предприятие есть закрытое. Пропускная система, все очень строго. Завтра я съезжу туда.
— А позвонить нельзя?
— Нельзя. Нужно съездить. Лично договориться с Литвиновым. Он там как раз по четвергам бывает. Хочешь, поехали вместе? Деньги бери с собой. Может, сразу и заляжем.
— Подожди. Мне нужно Сонечку к маме пристроить.
— Хорошо. Ты ее пристраивай на пару недель. А я завтра туда съезжу, запишусь и внесу аванс. Согласна?
— Да!
— А теперь домой. Тебе нужно выспаться. Я тебя отвезу. Договорились?
— Хорошо! — Вера явно повеселела.
— Девушка! — Алиса подозвала Настю.
Та с явной неохотой оставила компанию, направилась к дамам, стараясь не глядеть на Александра.
— Девушка, а потом ко мне подойдите, пожалуйста, — окликнул ее Саша.
Она кивнула, прошла мимо. Турецкий ощутил знакомый легкий запах, и в сердце опять заныло.
Его отвлекло пиликанье мобильника.
— Але.
— Саня? Ты где? — загудел Грязнов.
— А что?
— У нас здесь печальные новости. Литвинова покончила с собой.
— Ты что? Как?
— Включила газ на всю катушку. Просидела головой в духовке почти весь день.
— Кошмар!
— Это еще не все. Вечером вернулся Литвинов. Как он запаха не почувствовал, не понимаю?
— У него гайморит. Он не чувствует запахов, — произнес Турецкий, все уже поняв. — И что? Взрыв?
— Представь. За что боролся, на то и напоролся, прости меня Господи.
— Живы?
— Оба насмерть.
— Еще жертвы есть?
— Сосед. Тот старичок, что ее ко мне привел. У них кухни вплотную. А больше жертв, слава богу, нет. Крепкие раньше дома строили.
— Черт! Это наша вина! Надо было ее в СИЗО отправить. Была бы жива!
— Тогда уж моя. Я ей правду-матку выложил. Что ж теперь? Может, в этом промысел какой? Со взрыва началось, взрывом кончилось. Тут у нас новости пострашнее есть… Про «Норд-Ост» слышал?
— Нет. А что там?
— Ну ты даешь! Где ты болтаешься? Там что, ни радио, ни телевизора нет?
— Что случилось? — заорал Турецкий.
— Их взяли в заложники. Весь зал. Ты не в курсе? Я как раз туда еду, на Дубровку, в штаб.
— У меня же там… — Голос Александра сел, словно гортань перехватила чья-то рука.
— Что-о? — заорал Грязнов. — Где Ира с Ниной?
— Они там, в зале… — еле вымолвил Саша.
Турецкий не помнил, как бросил на стол мятые купюры, как выскочил на улицу, как мчался к Дубровке, тыкая служебным удостоверением останавливающим его гаишникам. Это был бред какой-то. Приемник в машине был включен, и Саша всю дорогу слышал об угрозах террористов. О том, что среди заложников уже есть убитый.
Это бред! Так не бывает! Он позвонил домой. Там никто не отвечал. Позвонил Ирине на «трубу». Она была отключена.
Это мне наказание! Это мне за то, что я предал их, Иру и Ниночку. Господи! Помоги нам, Господи!
Глава 26Выздоровление
Он не помнил, как провел эти дни. События запечатлелись в мозгу краткими вспышками.
Вот он в штабе, его провел туда Грязнов. Вот он пытается прорваться к зданию ДК, вырывается из чьих-то рук. Его держат, кто-то даже ударил его. Грязнов? Нет, кто-то другой. Мужчина в камуфляжной форме. Он помнит его слова:
— Что ты психуешь, как институтка? Посмотри на улицу! Сколько людей! И у всех там, в зале, жены, мужья, дочери, сыновья! Ты офицер! Возьми себя в руки.
Это было правильно, но сделать это было практически невозможно. Он уже точно знал, что Ира с Ниночкой там, в зале. Ирина скинула сообщение на мобильник Грязнова. Грязнов скрылся в одном из кабинетов. Там шла какая-то радиоигра. А он, муж и отец, болтался по коридорам, как дохлый лютик. Подошел к группе саперов. Слышал обрывки фраз:
— Альфовцы заняли гей-клуб. Но стена уже замурована.
— Какая?
— Та, через которую можно пройти в зал.
— И проходы в зале заминированы.
— Что проходы! Они в центре зала взрывное устройство из двух артснарядов и газового баллона соорудили. Суки!
— А по периметру мины.
— Какие?
— МОН-50. Поражение — пятьдесят метров.
— Ясно. Детонация хоть одной из мин — и центральное взрывное взорвется к чертям собачьим! И все здание рухнет.
Саша опустился на корточки, прижался спиной к холодной стене. Господи! Пощади их, Иришу и Ниночку! И всех, кто там есть! Я никогда, никогда больше глазом не взгляну ни на одну другую женщину! Господи, сохрани мне их! Неужели я больше никогда не увижу их и не поцелую?
Он всхлипнул. Получился какой-то сдавленный вой.
— Ты что, мужик? У тебя кто там? — спросил кто-то из саперов.