— Зачем же было устранять профессора? А как же здоровая конкуренция? — спросил Меркулов.
— Между ними не могло быть здоровой конкуренции. Потому что Нестеров — профи, хай-класс. А Литвинов — чиновник, подглядывающий в замочную скважину. Пока Нестеров работает, Литвинову никогда его не догнать. Как России Японию. Шутка грустная, но подходящая к случаю. Кроме того, он не мог использовать технологию Нестерова, не купив у него лицензию. А это удовольствие дорогое. Вот поэтому Литвинов и затеял покушение на себя, потом убийство Климовича, так, до кучи. Чтобы верней было. Затеял телефонную игру с угрозами в адрес Литвинова, которую вела его любовница, Руденко. Цель — довести Марину Литвинову до состояния аффекта. Что им, в общем-то, удалось. Результат: Литвинов устранил Климовича руками Круглова и своей жены. И далее планировал устранить ее же руками Нестерова. Чтобы попутно избавиться от постылой жены.
— Сложно все как-то. Треугольники, многоугольники…
— Все, в конце концов, сошлось в одной точке. Эта точка — истина. Мы ее нашли, — произнес Турецкий.
— А что же Зоя Руденко? Так и останется это чудо природы ненаказуемым? — поинтересовался Грязнов.
— Отчего же? Она соучастница преступления. Пособница. Она поставляла Литвинову эмбриональный материал, теперь мы это докажем. И статьи ей можно инкриминировать в достаточном количестве. Я этим займусь.
— А не боишься попасть под чары? — усмехнулся Грязнов.
— У меня теперь иммунитет. Пожизненный. И вот что, друзья. В ближайшую неделю хозяйство в доме веду я, пока Ириша не окрепла. Пользуясь данными мне полномочиями, захватив плиту и поваренную книгу, приглашаю вас в гости. В ближайшую субботу. С семьями, подругами и секретаршами. Устроим прием! А пока по рюмке отменного коньяка! — Он водрузил на стол коньяк. — Давайте выпьем за моих девочек!
— Геть! — почему-то воскликнул Слава.
Было очевидно, что никто не возражает.
…Александр вернулся домой с букетом цветов. Прокрался в спальню. Ирина дремала. Услышав его шаги, открыла глаза.
— Где Ниночка?
— Гулять ушла.
— Как?
— А что? Она хорошо себя чувствует. Пусть дышит. Знаешь, Саша, какое это счастье — дышать!
Он сел рядом с ней на краешек постели.
— Говорят, ты героическая женщина. Радистка Кэт.
— Пианистка.
— Ну да. Кэт была пианистка, в смысле радистка.
— А я и пианистка, и радистка.
— Ну да. Ты совсем забила меня своим интеллектом. Я уж слово молвить боюсь.
— От кого цветы? Сам купил?
— Нет. Женщина подарила.
— Что-о?
— Цветы подарила тебе наша Клавдия. Она передает тебе пламенный привет.
— Спасибо. Это ее духами воняет твоя рубашка?
— Ну да. Она ко мне прислонилась, Клавдия.
— Турецкий, я тебя когда-нибудь убью, и суд меня оправдает.
— Ну да, определенно оправдает. Если тебе не нравятся ее духи, я что ж, я сниму рубашку.
— И брюки.
— Ну да. Зачем они нам?
Обнимая жену, вдыхая родной, любимый запах ее волос, он подумал: то, что было с ним, — это наваждение, болезнь. И какое счастье, что он выздоровел. И какое счастье, что она, его единственная женщина, дождалась его выздоровления.
И еще он подумал о Насте. Подумал о ней в последний раз. Представил, что встретит ее через год в том же баре. Или где-нибудь еще. Москва — город маленький. И она будет совсем другой: может, еще более красивой, но совершенно чужой.
И ему не придется винить себя в том, что он сломал ей жизнь.