Они проходили по улице Полярной.
В низине паслись три лошади, среди них та, белая. Она ходила свободно. Две другие, рыжие, черногривые и чернохвостые, были привязаны к колышкам. Овчарка сказала:
— Пошли купим вон в той палатке что-нибудь вкусное и покормим их.
— Там при них человек сидит, разве не видишь?
— Ну так что же. Я их ведь не травить собираюсь.
Овчарка купила в палатке две булочки с корицей, и они пошли за огороды. В низине было мокро, даже камыш рос. Приходилось прыгать с кочки на кочку. Человек, карауливший лошадей, сидел спиной к ним на складной брезентовой табуретке, так что видеть, как подруги подошли, он не мог. Он смотрел на море и курил беломорину.
— А можно нам их покормить? — спросила Овчарка.
Ответа не последовало.
— Наверное, он глухой или медитирует, — предположила Васса, — или играет в раз-два-три, замри. В любом случае сторож хоть куда.
— Извините, а можно нам коней покормить? — громко заорала Овчарка.
Мужик будто «отмер» по команде. Не поворачиваясь, сдвинул кепку на затылок, процедил:
— Чего орешь как повешенная, слух у меня не отсутствует. Потчуй сколько хошь.
Овчарка скормила белой целую булку и хотела пройти к привязанным, но кобыла-нахалка отталкивала ее мордой и как шлагбаум вставала перед Овчаркой всякий раз, как она пыталась подойти к рыжим лошадкам. Овчарка шлепнула ее по губам, но кобыла не унялась. Овчарка тогда бросила по кусочку тем коням издалека, но их тут же слямзила белая.
— Ты не лошадь, а свинья и эгоистка, — рассердилась Овчарка.
Кобыла только шевелила ушами и не сводила глаз с оставшейся половины булки, мол, ругай, ругай, но вкусность давай сюда. Она наступила Вассе на ногу, а Овчарке зубами развязала шнурок на правом ботинке. Когда последний кусочек булки исчез у кобылы в пасти, Васса вызвалась сбегать к палатке и купить еще что-нибудь, например ванильных сухарей. Мужик заметил, что кормить ломовых коней ванильными сухарями — это курам на смех. Васса ушла. Мужик снова застыл, на море глядя.
Кобыла обнюхала Овчарку, поняла, что булок больше у нее нет, и сразу потеряла к ней интерес. Овчарка встала на сухую кочку и стала дожидаться Вассу. Мужик вдруг спросил:
— Тебе из коней моих какой больше по сердцу?
Овчарка задумалась.
— Наверное, вот эта белая, — сказала она.
— Белых коней нет, серые есть. Так на денниках и пишут: «серый жеребец» или «серая кобыла». А почему вот она тебе по сердцу?
— Не знаю. Красивая, — ответила Овчарка, чувствуя себя как на экзамене.
— Вот то-то и оно — красивая, — с досадой отозвался мужик, — кроме красоты, в ней и нет ничего. Все кони выдающиеся неказистые были — Крепыш там, Анилин тоже. У красивых что — вся сила в красоту уходит. И красивую лошадь, и красивую бабу полюбить — одна беда. И та и та давно в себя влюбились… Коли ты человек, так того и люби, кто тебя так же полюбить может. Вот ты любишь — так думаешь, мое это, а потом потеряешь и оказывается, что никакое это не твое и твоим и не было никогда, а только тебе это так казалось. Такая любовь верная, которая покой вселяет в душу твою. Такую вот любовь ни на золотую гору, ни на что променять нельзя. А вы откель сами?
— Московские, — сказала Овчарка.
— Бывал. Ох и беспокойный город.
— Точно.
— Сами что делаете?
— Я — редактор, а она — в рекламном бизнесе, — ответила Овчарка и сама поняла, какие неуместные слова она сказала.
Старик ни о том, кто такой редактор, ни о том, что такое реклама, понятия не имел, да ему это и не нужно было.
— Ученые, значит, — решил старик, — щас много женщин ученых, одеты хорошо, речь модная, пахнут, как вот букет. Только вот счастье у бабы всегда одно — дом хороший, теплый, муж с головой, дети — орава целая, которые потом своих ребят народят. Или, скажете, не так?
— Почему скажем? Все так, — ответила подошедшая Васса.
— Ну что ж, хотите, еще приходите, мне развлеченье и лошадкам радость. Не завтра только — завтра мне тройку закладывать, приезжает кто-то важный. Да докармливай уж, кобылу подержу, хватит с нее за глаза.
Овчарка с Вассой угостили ванильными сухарями двух рыжих пузатых черногривых лошадок, распрощались со стариком и пошли прочь, к дороге.
Почти до самого дома Овчарка шла молча и думала: «Зачем вообще расследуют преступления?»
— Чтобы преступника наказать, зачем же еще? Чтобы справедливость была, — ответила Васса.
Оказалось, что рассеянная Овчарка вслух произнесла то, о чем подумала.
— А толк какой? Шура Каретная от этого не оживет, если я ее убийцу найду.
— Ну, преступников наказывают, чтобы другим неповадно было.
— Хрень. За другого нельзя споткнуться. Только если сам нос разобьешь, научишься под ноги глядеть. Отсидишь там, где небо в клеточку, — лучше не станешь. Знаешь, я когда найду того, кто убил, я его сдавать не буду. Я сперва его к стенке прижму, так что он уже с жизнью простится да от страха опухнет, а потом пусть проваливает на все четыре стороны. Совесть и Бог ему судьи, вот я как думаю. Я найду его. Там в Кеми, на причале, Каретная так на меня посмотрела. Как будто знала, что ей жить осталось всего ничего. И знала, что я буду искать того, кто ее убил. Она так на меня смотрела…
— Как?
— Будто подбодрить хотела.
Когда они пришли домой, Васса совсем расклеилась. У нее еще со вчера ломило живот, а теперь голова адски заболела. Она сказала, что лучше останется. Тогда Овчарка решила перенести экскурсию на завтра.
— Нет уж, — сказала Васса, — и так уже переносили. Езжай. Кто гарантию даст, что я завтра в таком же виде разобранном не буду? Что ты, из-за моих месячных совсем острова не увидишь? Иди, тут и думать нечего. Катаклизмы эти и так у нас три дня отняли. Через три часика приедешь, а я тут поваляюсь с книжкой, мне и получшеет, тогда и поужинать сходим.
Васса осталась наедине с томиком Акунина, а Овчарка отправилась на площадь. Автобус уже был полон, оказалось, что Овчарка пришла последней. В автобусе среди прочих сидели те две дуры малолетки с катера. По автобусу пробежал шепоток. Овчарка краем уха уловила: «Та… с козой». Многие экскурсанты тихо прыснули, другие заржали, как идиоты, наблюдая, как коза проводила Овчарку до гармошек дверей, грустно взглянула ей в глаза и поцокала обратно. Овчарка рассердилась и громко сказала:
— Козы не видели, вот идиоты!
Овчарка не слишком любила выделяться, но что поделать, как тут не выделишься, если ты отличаешься от других людей. Она вспомнила, как однажды летом пришла в редакцию «Женского мира» с небритыми подмышками. Нет, особых зарослей там не было, так, пушок. Но все дамы вокруг так отреагировали на это, будто Овчарка вперлась к ним с этой самой козой. Они шептались, ахали, все время пялились, как дуры. Все кончилось тем, что Овчарка встала из-за компьютера и громогласно объявила, подняв руки вверх:
— Да, я пришла с небритыми подмышками! Они небритые и не намазаны антиперспирантом, потому что мне так нравится! Те, кому это не очень нравится, могут со мной не общаться или общаться со мной по имейлу.
Она назло не стала вообще брить подмышки этим летом. В тот день она поняла, что ей не место в «Женском мире» и она там — как вот эта коза на Тверской.
Девушку с лабрисом Овчарка сразу заметила. Она сегодня оделась во все черное, лесбис-символ был по-прежнему при ней. И по-прежнему нервно сучила пальцами.
«Девчонка хоть и выделывается, но придавить — и посыплется», — подумала Овчарка.
Их выгрузили за два километра до горы. По берегу пресного озера, которое называлось Кислым, они по деревянной тропке должны были идти к горе. Тропка из свежих досок сделана для того, чтобы не потоптать какие-то ценные мхи. С нее сходить не разрешалось. Конечно, Овчарка сразу спрыгнула с тропы и, подойдя к кромке озера, зачерпнула воды, чтобы проверить, вправду ли озеро пресное, а также не кислое ли оно. Вода оказалась и вправду несоленая, обычная и некислая. Все ушли вперед. Овчарка сплюнула, вернулась на тропу с мокрыми по колено джинсами. Скоро показалась девушка с лабрисом, которую и поджидала Овчарка. Овчарка сидела на деревянной тропе, свесив с нее ноги, и выжимала штанины.
— Ну и мокредь там, — сказала Овчарка, — знала б, не полезла.
Девушка ничего не ответила, поджала губы и двинулась мимо нее с видом английской королевы на приеме. Тут Овчарка вздохнула и сказала ей в спину задумчиво:
— Ах, ах, ах! Какие они гордые, эти фанатки-маньячки, которые пишут ВИП-лицам письма с угрозами. Напакостили и бродят по северным островам задрав нос как ни в чем не бывало. А сколько нервов попортили звезде — на это им плевать с высокой колокольни!
Девчонка остановилась и резко развернулась. Овчарка встала.
— Может, поговорим все-таки, милая моя Светочка? А то мне со спиной как-то грустно разговаривать.
— Тебе что надо? Ты кто такая?
— Я добрый, спокойный, белый и пушистый частный детектив. Нанятый Шурой Каретной для того, чтобы прекратить письма с угрозами. И вроде как я нашла то, что надо.
— Я не угрожала!
— Да? «Если мы не будем вместе, мне и жить незачем. Да и тебе тоже… Я могу ждать вечность, но мое терпение не беспредельно», — процитировала Овчарка. — Это, по-твоему, что, пожелание здоровья и успехов?
— Да я и волоска на ее голове не трону!
— Кто знает! Сперва всякие истеричные девицы пишут такое, а потом кто-нибудь возьмет и врежет звезде в темном подъезде монтировкой по кумполу.
— Что с Шурой?! — завопила девчонка.
— Заглохни и отвечай! Как давно ты ей посылаешь такие писульки?
Девчонка обмякла лицом.
— Писем десять отправила. Она мне не ответила ни на одно.
— Конечно, кому интересны чокнутые? И ты тогда, понятно, разозлилась.
— Да. Я ей три раза встречи назначала, свою фотографию отправила. Часами ее после передачи ждала у телецентра. Она проходила мимо и ни разу не взглянула.
— У нас полная Москва истеричек. На каждую глядеть — никаких глаз не хватит.