— Да мне и в голову не могло прийти ей что-нибудь сделать! Если с ней что-нибудь случится, то мне тут делать нечего.
— Тут — это на этом свете, что ли? — спросила Овчарка.
Девчонка промолчала.
— Стало быть, ты никогда с ней не разговаривала? — продолжила Овчарка.
— Никогда.
— И вот ты каким-то образом узнала, что Шура едет на Бабий остров. И решила ехать вслед за ней.
— Да. Я ее еще в поезде увидела, она на перроне курила. Но я к ней не стала подходить. Не стала и на катере. Я решила, как до острова доплывем, там и подойду. Она же отдыхать едет. Даже если она меня и не полюбит… она же одна приехала… мне бы и одной ночи хватило.
— Понятно.
— Что с Шурой? — Девчонка нервно терла щеки ладонями.
— Заткнись и отвечай. Шура сидела на корме в красном пледе.
— Да, я видела.
— Тебе, случаем, не могло прийти в голову подойти к ней?
— Нет, я к ней не подходила. Мне очень плохо было, потому что я еще в поезде чем-то отравилась. Меня мутило, и у меня понос был.
— Ясно. А не могло так быть: ты подошла к ней и сказала: «Я — та самая Света» и попробовала навязать ей свои услуги в качестве курортной девочки на одну ночку, а она тебя отшила, а ты очень обиделась, взяла да и попробовала ее столкнуть за борт?
— Шуру кто-то пробовал столкнуть?! Она живая, господи?!
— Я не господи. Так не могло так быть, как я сказала?
— Господи, конечно нет! Где Шура, пожалуйста, скажите! — Она так яростно терла щеки, что они покраснели как маков цвет. — Я не могу найти ее в поселке, где она?
«Вроде не похоже, что врет», — подумала Овчарка.
— Поживешь, узнаешь, детка. Да жива-жива, — поторопилась сказать Овчарка, видя, что у той уже слезы закипают, — и вот еще что. Сходи, что ли, к психоаналитику. Или пересмотри сама свою ориентацию. Ты с чего решила, что ты лесбиянка? У тебя хоть одна женщина была? — Девчонка молча покачала головой. Овчарка продолжала: — Ну вот видишь. И не обезьянничай. Шура Каретная — одна на миллион. Лучше быть собой, может даже и плохой, чем под кого-то косить. Ты дура и бездельница, найди себе какое-нибудь полезное занятие, а не карауль Шуру под окнами. Шура таких не любит. Выйди замуж и ребенка роди, вот и заняться будет чем и мозги на место встанут. Тебе сколько лет?
— Девятнадцать, — пролепетала девчонка.
— Пора за ум браться, детка. Попей валерьяночки, отдохни на острове и заведи семью. У моей прабабки в твоем возрасте уже трое детей было, один другого меньше. Конечно, она в деревне жила, и там презервативов не было. А потом у нее еще пятеро родилось. А прадеда забрали, как врага народа. Вот тебе восьмерых поднять слабо бы было? Конечно слабо. И не пиши больше таких писулек, они Шуру нервируют. Забудь вообще о ней. Да будет тебе известно, что она уже нашла себе девушку. Я — ее большая любовь. Она меня обожает. Так что мы с ней едем в Голландию, чтобы там пожениться и жить. Покедова!
И Овчарка зашагала по тропинке. Девчонка шла сзади и ревела.
«Ничего, — подумала Овчарка, — всю глупость свою выплачет. Иначе с дурью никак не расстаться, по себе знаю. Вернется домой — заживет по-новому».
Она шла-шла и нагнала… своего папашу. Забыла сказать, что он был среди экскурсантов. Но все равно что не был, потому что Овчарка решила впредь смотреть на него как на пустое место или как на кучку собачьего дерьма на дороге и не злиться попусту. Но все-таки, увидев его внушительную спину, обтянутую белой футболкой, она выругалась про себя и подумала с досадой: «Не понос, так золотуха». Папаша шел аккурат посередине тропинки — ни пройти ни проехать. Овчарка рассердилась. Она взяла да и спихнула его с тропинки без лишних слов в какую-то лужу и не стала дожидаться, пока он из нее выберется, а промчалась мимо, крикнув:
— Хоть сколько-нибудь бы изменился! Все время думает, что он один на свете и, кроме него, нет никого!
Овчарка скоро нагнала всех. За ней подтянулись ее отец в мокрых штанах и девчонка с лабрисом, вся зареванная. Овчарка поглядела на отца злорадно. Они полезли на Маяковую гору.
Экскурсовод в очках рассказывал разные истории, когда находил минутку, чтоб отдышаться — гора была крутая. Он поведал, что в начале двадцатого века десять монашек отправились за маяком в Париж — нигде, кроме как в Париже, его не могли тогда сделать.
Овчарка представила себе Париж с женщинами в шляпках и с зонтиками, экипажами и башней и десять монашек в черном, с дальнего северного острова, которые на все это смотрят круглыми глазами.
Еще экскурсовод рассказал о том, как один из теперешних здешних монахов боролся с похотью. Ничего ему не помогло — ни молитвы, ни посты. И вот он вышел как-то вечером погулять вне монастыря. А зима была студеная. Он загулялся, а ворота закрыли. Пошел к другим — и те закрыты. В каком-то сарае переночевал, и с той ночи никакой похоти у него уже не было.
«Еще бы, все небось отморозил, — подумала Овчарка, — кстати о монахах, надо не забыть поговорить о Шуре с отцом Панкратием и этой его паломницей».
После маяка они отправились к смотровой площадке. Отсюда вниз им предстояло спускаться на фуникулере — новой игрушке местного начальника администрации, с помощью которой он рассчитывал привлечь сюда заграничных туристов. Спуск должен был занять два часа. Фуникулер зажужжал, и скамеечки поплыли навстречу экскурсантам.
Пока шла посадка на фуникулер, Овчарка любовалась с площадки озерами. Только когда на горе всего ничего народу осталось и экскурсовод крикнул ей: «Девушка, вы что, не едете?» — она сказала «иду» и присоединилась к остальным. Экскурсовод должен был вернуться в автобус, чтобы ждать всех внизу. А пока он делил всех на пары и сажал на скамеечки фуникулера. Овчарка больше всего боялась оказаться на одной скамейке со своим отцом. Она все время маячила перед очкариком, но он ее будто и не замечал. Да и большинство экскурсантов отправились на гору парами — со своими подругами, мужьями, любовниками. Соответственно, с ними они и желали просидеть два часа, болтая ногами в пустоте.
Подъезжала по воздуху очередная скамеечка, когда до Овчарки дошло: на площадке их осталось, не считая экскурсовода, четверо: она, ее чертов папаша и парень с девчонкой — молодожены, которые в свое свадебное путешествие приехали полюбоваться Бабьим островом. Так как они, конечно, сядут вместе, она должна будет сидеть со своим проклятым отцом, которого очкарик, как нарочно, тоже будто заметил только сейчас!
Овчарка чуть не взвыла — два часа с уродом! Но теперь уже ничего не сделаешь — надо расслабиться и получать удовольствие. Можно, конечно, пойти с очкариком, но тащиться с горы больше часа, когда ноги и так устали… Почему она вообще должна лишать себя удовольствия видеть остров с высоты птичьего полета из-за этого липового папаши! Она угрюмо уселась на скамейку, и холм с маяком уплыл из-под ног. Доски скамейки были то ли очень новые, то ли очень некачественно обструганные. Овчарка мгновенно сквозь джинсы занозила себе попу. Это окончательно испортило ей настроение.
«Сэкономил этот начальник администрации на досках», — подумала Овчарка. И хотя отец не сказал ей ни слова, а только молча снимал на камеру панораму, Овчарка прорычала ему:
— Только заговори со мной, сброшу вниз! — после чего надвинула капюшон пониже и отодвинулась от отца как можно дальше.
Однако Овчарка не относилась к тем, кто долго злится. Отсюда был хорошо виден весь остров — они находились в самой высокой его точке. Птицы висели совсем рядом с Овчаркой. Она чувствовала себя счастливой. Обычно люди бывают счастливыми по какому-либо поводу, а Овчарка была счастлива просто потому, что жила и глядела на землю и небо.
«Наверное, это самый лучший вид счастья — когда не понимаешь, почему счастлив», — подумала Овчарка.
Впереди маячили обнимающиеся молодожены. Они-то были счастливы, конечно, по конкретной причине, но Овчарка им не завидовала.
«Конечно, хорошо бы, у меня был кто-нибудь… кому доверять можно… вот уж проблема так проблема. Боюсь кому-нибудь доверять. Доверишься, а потом тебя как предадут, как вот этот урод справа. А когда предадут, то это так страшно. Отсюда вниз свалиться и то не так страшно. Ну, переломаешь кости. Но кости срастутся. Душа вот срасталась бы так легко. Хотя маме, конечно, я доверяю. Вот мы, женщины, всегда так — что имеем, того нам мало. У меня есть хорошая мама, не у всякого такая найдется, а я еще чего-то захотела. Наверное, мне так и написано на роду — чтобы одной быть. Вот поговорить бы с этим святым, он ведь предсказывать может, говорят. Чтоб сказал мне, родился ли тот человек, с которым мне быть назначено. Но в конце концов — как там? — у меня есть я и весь мир. Не так уж это и мало» — так думала Овчарка.
Прошло около часа. Солнце зашло за тучу, и стало холодно. У Овчарки болела попа, которую она занозила сквозь джинсы, и она никак не могла усесться так, чтобы болело меньше.
Папаша заметил, что она возится, и сказал: — Ты когда во втором классе была, занозила попу о деревянный стул в школе. Пришла домой, ревешь, никого к себе не подпускаешь. Я в конце концов твою занозу и вытащил иголкой.
Овчарка хранила угрожающее молчание.
«Ишь подкатывается», — думала она.
— А помнишь, как мы на юге отдыхали, тебе лет пять было. Ты с пирса прыгнула, а там в воде какая-то железяка торчала, ты себе об нее ногу и распорола, и я тебя километр на плечах нес до врача?
«Ну и сука», — подумала Овчарка.
Да, это она помнила. Отец ее нес, и хотя нога очень болела и кровь текла, но это было не так страшно, потому что отец рассказывал ей смешные истории и называл себя «лошадь Пржевальского» и так хорошо пахло какими-то цветами. И мама шла рядом.
Овчарка рассердилась. Она посмотрела на отца глазами как у киллера, холодными и прищуренными. Все говорили, что у Овчарки угрожающий взгляд. Они же не могли знать, что Овчарка близорука. Она сказала:
— Про это не помню. Зато я очень хорошо помню Бологое. И еще я помню, как ты уходил. Мать в тебя вцепилась, и я тоже. А ты ушел, и мать еще хотела за тобой в халатике бежать на мороз. Я ее отговаривала. А мне, между прочим, восемь было. Я — ерунда. За себя я тебя прощаю, а вот за мать — никогда не прощу. Вот была бы она здесь, я бы тебя избила сперва как следует, все кости бы тебе переломала, а потом притащила бы к ней и спросила у нее, прощает ли она тебя? Она, конечно, простила бы, потому что она добрая, но ты бы целую минуту с этим миром прощался. Вот это бы мне согрело сердце! Кстати, еще вопросик. Эта тварь, к которой ты ушел тогда, того стоила? Ты все еще живешь с ней? Это она родила тебе детей?