Овчарка перелезла на корму, развалилась там и стала давать Вассе указания:
— Не заглубляй так весла, кто же так делает. И так высоко их не поднимай, а то вода в лодку льется.
— Отстань со своими советами. Лучше пой что-нибудь. Да не спускай глаз со своего Усопшего. Не хватало еще заблудиться.
— Что петь? «Окрасился месяц багрянцем» хочешь?
— Честно сказать, нет. Там концовка мрачная. О том, как приплыли два трупа под утро к берегу. Очень в тему, ничего не скажешь. Если собьемся с курса…
— Но ты же не «изменщик коварный», а я не та самая красотка. Да ты погляди, мы почти уже и приплыли.
Васса подняла весла и обернулась.
— Слава богу, берег близко — послушай, что это тарахтит?
Мимо них не слишком быстро прошел катер «Стремительный» с двумя монахами и гробом на борту. Монахи что-то тихо пели. Овчарка увидела, как они пристали и стали вытаскивать гроб. Лопат при них не было — наверное, яму уже вырыли заранее.
— Хорошо, что мы все-таки не одни тут будем, — заметила Васса, — давай швартоваться. Садись теперь ты на весла.
Овчарке долго не удавалось подойти к каменистому мысу, далеко выступавшему в море, — их все время относило от берега. У Овчарки заболели от весел руки и плечи. Наконец, они пристали, но не к мысу, а метрах в пятидесяти от него, к берегу, сплошь покрытому большими, чуть ли не в человеческий рост, валунами. Васса тревожно огляделась.
— Давай быстро, Овчарка, ищи свою часовню, и дуем отсюда. Что-то мне тут не нравится. Идиотка я. Надо было запереть тебя дома. Давай вытащим лодку.
Лодка вдруг оказалась очень тяжелой. Подруги только наполовину выволокли ее на берег.
— Привяжи ее теперь, Овчарка.
— К чему? Здесь нет ни деревца, ни колышка.
Но она придумала — обвязала веревкой небольшой камень.
Могилы стали попадаться почти сразу, как только кончилась полоса белого морского песка. Монахов с гробом нигде не было видно.
— Странно, где же они? — сказала Васса.
— Дались они тебе.
Васса с Овчаркой инстинктивно взялись за руки.
— И правда усопший какой остров, — прошептала Васса, — сверчки не поют, рыба даже у берега не плещется. Ищешь же ты, Овчарка, приключений на свою задницу. Тебя надо было в Москве еще запереть и не пускать никуда.
— Не бухти. Высматривай лучше часовню. Чем быстрее ее найдем, тем быстрее уедем, учти. Никто нас тут не съест.
— Я не мертвых боюсь, а живых, — ответила Васса.
— Тут, кроме нас, двух монахов и катерщика, никого нет.
Они шли. И так Вассе было не по себе, а Овчарка еще стала всякий вздор пороть:
— Здесь, говорят, ходит Бабка-охапка. Мне наша хозяйка рассказывала. Это ведьма умершая, ее земля не примет, пока она кому-нибудь свою душу вторую, черную, не передаст. Вот она и ходит, вся гнилая… Если ее встретишь, надо сказать «приходи вчера» и, пока она думает, убежать. Или высыпать перед ней горсть соли и велеть крупинки считать, и, пока она считает, смыться. А еще здесь есть черная монашка, ее убили, когда после революции монастырь на Бабьем разгоняли. Она уходить не хотела…
— Господи, Овчарка, деточка ты наша! Расскажи еще про гроб на колесиках!
Большинство могил выглядело скромно. Только деревянный шестиконечный крест с жестяной табличкой или небольшая плита, из экономии чаще всего одна на несколько покойников, с маленьким цветником, где рос мох и танцующие березки. Попалась, правда, им могила какого-то братка — настоящий белоснежный мавзолей, где вполне можно было жить. На широкой черной плите подруги увидели изображение покойного. Он сидел на переднем сиденье своего джипа с открытой дверцей. Ограда, выполненная из белого камня, была украшена картинками, эдакими сценками из жизни умершего. Под каждой имелась поясняющая надпись.
Овчарка наклонилась и прочла: «Бык мочит люберецких».
— Что ж, — заметила Васса, — судя по картинкам, теперь Быка поджаривают на сковородке. И не откупиться ему даже любимой тачкой. Странно здесь выглядит эта могила, да?
— Ага. Как будто в Москву ненадолго вернулись. Наверное, жизнь у братка была беспокойная, он и захотел лежать где-нибудь в тихом красивом месте. Ой, Васса, мы на чьей-то могиле стоим!
— Какая же это могила?
— Конечно, могила, видишь, холмик. Просто заброшенная, неогороженная. Сойди.
Овчарка убрала с безымянной могилы какие-то засохшие ветки, тихо сказала:
— Извините, не разглядели.
— Пошли, Овчарка. Если ты тут будешь со всеми покойниками подряд болтать, мы часовни никогда не найдем.
— Я не болтала, я извинилась, — возразила Овчарка.
— Ему или ей в любом случае давно все равно.
— А я уверена, что они все чувствуют. И ему, тому, кто здесь, конечно, обидно, что про него все забыли, да еще кто-то по нему ходит.
— Пошли обратно на тропу, Овчарка, хватит шляться между могил. Господи, какое же оно огромное, это кладбище. Просто остров мертвых. Дай мне твою «мыльницу», Овчарка. Вряд ли что-то получится в этой полутьме, но попробовать надо.
Вышла луна, расплывчатая, чуть розовая из-за недавнего заката.
— Жутко, — прошептала Овчарка.
— Сама сюда рвалась. Тебя хлебом не корми, дай только по кладбищу пошататься ночью, и плевать, что только вчера тебя пытались убить. Ты у нас любишь могилы, погляди вон вперед.
Овчарка с Вассой подошли к старинному надгробию. Каменный ангел с отбитым носом, рыдая, обнимал погребальную урну.
— Васса…
— Что?
— Я знаешь что вспомнила… читала в одной книжке… — зашептала Овчарка. — В древности у каких-то там народов всегда после смерти царя какого-нибудь или царицы устраивали погребальные игры. Считалось, что покойник приходит и смотрит на них, а потом уже в царство мертвых отправляется. И вот на этих играх все соревнуются. А победитель знаешь какой получает приз?
— Ну?
— Его убивают и кладут в ту же могилу, что и царя. И все соревнуются, из кожи вон лезут, чтобы победить, представляешь! А мне вот сейчас пришло в голову. Каретная умерла, а мы все: ты, я, мой отец и все, кого мы еще подозреваем, и тот, кто убил, — играем сейчас в эти погребальные игры, а Шура спокойно так смотрит на наши дрязги сверху.
— Что ж, тогда надеюсь, что мы победим и не умрем. Погляди, Овчарка, вон, кажется, часовня.
По-прежнему держась за руки, подруги подошли ближе.
— Да, точно, она, — сказала Овчарка, — исписана от фундамента до крыши.
«Господи, сделай так, чтобы я каждое утро своей жизни просыпалась вместе с Леной. Оля», — прочитала она.
«Богородица, дай здоровья рабе Божией Наталии, она не будет с этой минуты больше грешить».
«Боже, помилуй моего мужа — воина Александра, сбереги его на войне и дай здоровья младенцу Анастасии, 1996-й год, июнь».
— Овчарка, сколько времени?
— Без пяти двенадцать.
— Тихо…
— Ты чего?
— Там кто-то ходит, Овчарка. Точно тебе говорю. Ветками хрустит.
— Где? Ничего не слышу. Хватит меня пугать, Васса, я уже свою вину осознала. Еще скажи, что гроб с покойничком летает над крестами, а вдоль дороги мертвые с косами сто…
Тут из-за кустов боярышника, что росли за часовней, раздался какой-то удушаемый всхрап, а потом кто-то завыл, как мучимый в аду грешник. Васса инстинктивно заслонила собой Овчарку. Овчарка ее отпихнула, схватила приличный булыжник и запустила им в кусты со словами:
— А ну хватит шутки шутить! Нас на понт не возьмешь! Пошел вон, скотина!
Камень поломал несколько веток, а из куста выскочили два худых кота и бросились наутек.
— Господи, ну и выли же они. Мне и в голову не пришло, что это коты сцепились, — сказала Васса и вытерла лоб, — и откуда они тут взялись?
— Этого добра везде хватает. Привез кто-нибудь в лодке пару, они и расплодились.
— Что же они тут едят?
— Рыбу тухлую, морем выброшенную, мышей ловят, наверное. Время, Васса.
Овчарка взглянула на часы — без двух минут.
— Давай пока желания напишем. Ты не знаешь, одно можно писать или несколько?
— Люди несколько пишут, вон как про воина Александра и младенца Анастасию.
— Что ж, и я напишу несколько, не тащиться же сюда еще раз. Дай ручку, Васса.
— У меня нет.
— Как нет?
— Так. Нет, и все.
— Приплыли!
— Вечно ты на меня надеешься, — заметила Васса, — надо на свою голову рассчитывать, а не на чужую.
— Хватит препираться, Васса! Одна минута осталась, надо что-то делать.
— Вон сколько одуванчиков, напишем их соком.
Подруги стали рвать одуванчики. Овчарка обошла часовню, отыскала чистое место на стене и стала писать. Васса выводила свое желание у входа в часовню, у старой кованой решетки, запертой на большой амбарный замок.
Овчарка написала: «Господи, хочу, чтобы я, мама, Васса и ее Катька — все мы были здоровы. И еще чтобы Васса развелась, и чтобы Катька с ней осталась, и вышла бы Васса замуж за хорошего человека. И чтобы мой отец захотел еще раз встретиться со мной».
Потом Овчарка подумала и приписала: «… И обещаю не то чтобы не грешить совсем, но делать это как можно реже».
Дописав, Овчарка расстроилась, увидев, что слов, выведенных одуванчиковым соком, почти не разобрать. Она сказала об этом Вассе. Подруга ответила:
— Я ничего своего тоже не могу прочесть. Но мы-то ведь не для людей пишем, а для Бога. А он разберет любой почерк, в какой угодно темноте. Иди сюда, Овчарка, сейчас узнаем о своем будущем. Хотя я и уверена, что все это ерунда.
Они встали рядышком, спиной к решетке.
— А что надо делать? — спросила Овчарка. — Какой-то про себя вопрос задать?
— Понятия не имею. Прежде всего не трещи, Овчарка.
Овчарка стояла, стояла у решетки, пока не заскучала. Она даже закрыла на минутку глаза, чтобы сосредоточиться на своем будущем. Но мешали всякие посторонние мысли и звуки. Где-то далеко коты опять затеяли свалку, море шумно вздыхало у берега. Овчарка открыла глаза, когда об ее висок со всего хода врезался серый ночной мотылек. Мотылек упал в траву, потом влез неторопливо на лист одуванчика, потоптался там и полетел дальше.