– Что?
– Здесь кто-то был.
Из-под одеяла сразу высунулась рука, сжимавшая ремингтон. Сквозь зубы Уэллс сплюнул ругательство, и в следующее мгновение оба уже вскочили на ноги, готовые к перестрелке. Это был просто условный рефлекс. Оба отлично понимали: если кто-то приходил сюда и имел возможность убить их во сне, когда они были беззащитны, но не убил, то едва ли он еще слоняется где-то поблизости и станет стрелять, когда они проснулись и начеку.
Индеец поджег прутик, переступил через трубно храпящего Оззи и побродил вокруг, высматривая что-то под ногами в свете своего факела.
– Вот. Иди сюда.
Уэллс в три прыжка оказался рядом, и Одно Перо показал ему довольно отчетливый след на земле.
– Не сапоги. Мокасины. Он был один.
Они еще раз огляделись, потом Уэллс вернулся к костру будить компаньонов, а Одно Перо стал прочесывать окрестности, пока не нашел место, где их ночной гость оставлял коня.
И еще раз убедился, что тот был один.
Когда индеец вернулся к костру, на востоке, над темным контуром гор, уже появилась белесая полоска. Скотт и Оззи тем временем поднялись и протирали красные, опухшие со сна глаза.
– Нашел что-нибудь? – спросил Трумэн, еле ворочая языком.
Одно Перо не удостоил его ответом и обратился к Уэллсу:
– Я был прав. Один человек. На неподкованном коне.
Белый, не уступавший ему в жестокости, повернул голову и посмотрел на восток.
– Сейчас развиднеется, и поедешь по следу.
Они помолчали, поглядели друг другу в глаза, и Уэллс проговорил, как и следовало ожидать:
– Убей его. Увидимся в Пайн-Пойнте.
Не сказав ни слова в ответ, Одно Перо оседлал коня и пустился в путь, схожий со всеми прочими тем, что должен окончиться смертью. Следы на земле были четкими и читались легко. Человек, оставивший их, не заботился о преследовании, и это упрощало задачу.
По следам он добрался до скрытой в горах пещере, и ничуть не удивился поняв, что ночью их стоянку навещал Элдеро. Правда, Одно Перо не мог отделаться от сосущего ощущения где-то глубоко внутри. Должно быть, это тайный приют вождя, место, где он вызывает духов. У каждого шамана есть такое, а Одно Перо знал, что старый навах – один из самых великих шаманов.
Из своего укрытия в кустах, после того как уехала женщина, он видел, как Элдеро разрезал его шляпу, и шляпу Уэллса, и платок Трумэна, и еще какую-то тряпицу, а потом спалил обрезки в глиняной чаше.
Ясное дело, творит свои заклинания.
Никому не позволено присутствовать при тайных обрядах шаманов. Недаром при виде этого что-то темное, зловещее вползло ему в ноги, и в кишки, и в голову. Не то чтобы Одно Перо вообще не ведал страха, просто он всегда знал, как его одолеть.
Но этот страх был иного рода.
Со своего наблюдательного пункта Одно Перо мог разом положить конец всему – пронзить сердце Элдеро точной стрелой. Но он чувствовал: то, что вершится у него на глазах, не остановишь ни стрелой, ни пулей.
Уэллс, конечно, поднял бы его на смех за глупые суеверия, спросил бы, уж не превратился ли его компаньон в глупую скво. Но Уэллс – белый, он ничего не может знать.
Покончив с магией, Элдеро скрылся в пещере, а Одно Перо еще некоторое время не решался последовать за ним. И набрался смелости только потому, что знал: гордость не позволит ему прослыть трусом.
Он оставил на земле лук со стрелами и двинулся за старым шаманом, прихватив с собой только нож. Вход в пещеру был так хорошо замаскирован, что Одно Перо нашел его не сразу.
А когда нашел, еще несколько мгновений постоял, прислушиваясь. Изнутри доносилось едва слышное заунывное пение. Слов он не различал, но от голоса Элдеро убийцу бросило в дрожь. То был голос человека, сопричастного чему-то высокому, о чем простые смертные лишь смутно догадываются, страшась своей слабости. Рука индейца невольно стиснула нож, как будто хватаясь за соломинку.
И он боком втиснулся в узкий проем.
Несколько шагов по тесному коридору – и вот перед ним, справа от входа, открылось чрево пещеры. Он ожидал увидеть все ту же тьму, ну, может быть слегка подсвеченную факелом, но, к великому своему изумлению, попал в свет. Солнечные лучи падали откуда-то сверху и, отражаясь от шероховатого песчаника, создавали естественное освещение.
На мгновение он остановился, спрятавшись за последним выступом коридора. Голос Элдеро теперь звучал громче, но слова были по-прежнему непонятны. Одно Перо знал много индейских наречий, но такое было ему незнакомо. Возможно, Элдеро пел на языке индейцев, населявших эту землю задолго до нынешних племен, и лишь немногим избранным досталась в наследство их мудрость.
Песня звучала мрачным предвестием смерти. Не той, которую один человек может уготовить другому или принять от его руки. А той, что похожа на ночь без луны, без звезд, без обещания рассвета.
Он набрал в грудь побольше воздуха и осторожно выглянул из-за каменного выступа.
Элдеро сидел на полу спиной к входу и раскачивался взад-вперед. Казалось, голос его исходит не из горла, а из глубин его существа.
Вдруг старик поднял кверху ту самую чашу, в которой вершил свой странный обряд там, под открытым небом.
Как только он снова опустил чашу и склонил над ней голову, Одно Перо решил, что пора действовать. Он покинул свое укрытие и, бесшумно двигаясь, очутился за спиной Элдеро. Левой рукой он схватил его за волосы, прося прощения у духов, а правой перерезал вождю горло.
Пение оборвалось.
Элдеро повалился на бок, и кровь потоком хлынула из раны, заливая пол. Перед смертью старый вождь все же сумел повернуться, как бы для того, чтобы удостоверить личность убийцы.
На лице его не отразилось удивления, но он сделал то, от чего по телу Одного Пера прошла страшная судорога.
Улыбнулся.
Прежде чем закрыть глаза и начать путешествие в царство мертвых, он послал своему убийце улыбку, которая осталась на лице и после того, как душа его отлетела.
Одно Перо вскочил на ноги. Страшный холод пробрал его до самых костей. Нет, он не возьмет с собой скальп мертвеца, лежащего у его ног. Если он это сделает, несчастья будут преследовать его до конца дней.
Вдруг он увидел то, что прежде Элдеро заслонял спиной, – большой сосуд из желтого металла. Навахи называют его óóla, а белые поклоняются ему, именуя золотом. По нижнему краю сосуда были высечены слова на языке, которого Одно Перо не знал. Солнечные блики играли на блестящей поверхности цвета спелой пшеницы.
Сосуд был наполнен белым песком, на вид очень тонким, почти неосязаемым. А в центре темным пятном возвышалась горстка золы, которую Элдеро пересыпал из чаши. Это были знаки жизни и смерти – белый рассвет и черная ночь, солнечные блики на поверхности воды и непроглядная тьма в земных недрах.
Одно Перо благоговейно приблизился к священному сосуду. Но он слишком долго якшался с белыми, чтобы не заразиться их алчностью.
Он взялся за сосуд обеими руками, и глаза его загорелись иллюзорным блеском богатства, которое ждет его в мире людей.
Но так и не смог оторвать сосуд от земли.
Внезапно нестерпимая боль пронзила его голову тысячей раскаленных клинков. От этой боли он сразу ослеп и упал на колени. В памяти не осталось ничего, кроме адской муки, какую едва ли когда-либо переживал человек.
Он не видел мелкого земляного дождя, посыпавшегося с потолка пещеры. Не слышал, как земля засыпает его одежду и руки тонким покрывалом. Он только чувствовал нечеловеческую боль от тысяч, и тысяч, и тысяч раскаленных клинков, пронзающих каждую клетку тела, в то время как рассудок его тщетно искал спасения в безумии.
Он упал, моля всех богов о пощаде и зная, что ее не будет.
Это длилось всего несколько мгновений. Но когда смерть принесла ему избавление от мук, Одно Перо, мысленно оглядываясь назад, понял, что путь к ней был бесконечным.
Враг
Глава 33
Четверо в пещере хранили молчание.
Казалось, никто не в силах его нарушить, поскольку все они погрузились в непролазную трясину фантазий, догадок, одна безумнее другой. Отныне время как будто принадлежало окрестным скалам, корням растений, чудом угнездившимся в потолке пещеры, пыли на подошвах, а вовсе не людям, ставшим свидетелями слишком давнего и слишком запутанного преступления.
Роберт опомнился первым и указал на скалящийся разбитый череп у его ног.
– Господи Исусе, это ж с ума сойти можно! Чарли, ради всего святого, скажи, что это значит?
Старый Чарльз Филин Бигай был больше всех поражен этим зрелищем. Морщины, казалось, пробиты на каменном лице ручьями слез.
– Это старая и непонятная история. По крайней мере, я так думал.
Джим взял его за руку.
– Но если теперь ты что-то в ней понял, может, попытаешься объяснить нам?
Чарли огляделся и сел на каменный выступ.
– Чтобы понять ее, надо вернуться далеко назад. К мифу навахов о Сотворении мира.
Все переглянулись: если понять так трудно, то объяснить наверняка еще труднее.
– Согласно нашим верованиям, Вселенная предстает нам как несколько наслаивающихся друг на друга миров. В начале времен первый слой приютил мирное племя насекомых. Оно едва насчитывало десяток существ мужского и женского пола. Стрекозы, муравьи, майский жук, скарабей, устрица и саранча. Все они жили в самом центре Земли, освещенные красным светом, под покровительством четырех добрых богов. Но племя насекомых предавалось блуду, и когда боги это заметили, то изгнали их всех.
Джим знал эту историю. Это была легенда о земном рае, который людская тупость и жажда власти сделали недоступным даже в воспоминаниях.
– Через отверстие в небесном своде насекомые попали в голубой мир, населенный племенем ласточек, которые проникали в свои дома через крышу. Вновь прибывшие обратились к ласточкам с дружеским приветствием, и добрые ласточки приняли их в свой мир. Но спустя двадцать четыре дня вождь местного племени узнал, что пришелец совратил его жену. Тогда насекомые были вновь изгнаны. Последовав совету ветра, они с великими трудностями добрались до желтого мира, что расположен над миром ласточек.