Вивьен, приникшая к плечу мужа, мечтала о маленькой квартирке, где она могла бы остаться наедине с обожаемым Юджином и владеть им безраздельно, вдали от дурного влияния его толстокожих братцев. В Тревеллине она никогда не чувствовала, что он полностью принадлежит ей. Юджин мог пререкаться с братьями, но они были одной крови, имели множество общих интересов, и Вивьен опасалась, что из светского денди с артистическими наклонностями, за которого она выходила замуж, он незаметно превратится в заурядного провинциального землевладельца и навсегда осядет в ненавистном Тревеллине.
«Мне нужно вытащить его отсюда, – думала она. – Как угодно, только вытянуть Юджина из этого жуткого болота!»
Дискуссию о костном шпате и методах его лечения неожиданно прервал Пенхаллоу.
– Я хочу выпить! Где этот поганец Джимми? – заявил он и стал дергать малиновую ленту звонка.
Оживленная беседа родственников, сопровождаемая перебранкой, взаимными шпильками, криками и неуместными анекдотами, так и не привела к взаимному согласию. Зато они двадцать минут с наслаждением выпускали пар и были настолько довольны собой, что без сожаления оставили эту тему.
«Господи, как они омерзительны! – подумала Фейт. – Сил моих больше нет! Не могу больше! Сойду с ума!»
На звонок явились сразу двое: Рубен с массивным серебряным подносом, где стояли бутылки, графины, стаканы и блюдо с сэндвичами, и Джимми с рукой на перевязи и маленькой металлической тарелочкой, на которой разместилось остальное.
– Ты где шляешься, старый негодяй? – жизнерадостно приветствовал Рубена Пенхаллоу.
Тот поставил поднос на стол и шмыгнул носом.
– Если бы мистер Барт был так любезен и не обезручил этого молодца, я бы не опоздал, – строго сказал он. Взглянув на стенные часы, Рубен добавил: – Хотя нет, сэр, я как раз вовремя. Насколько я помню, вы всегда требуете выпивку в десять, а если вздумаете менять привычки в вашем-то возрасте, мы все будем в большой растерянности.
– Чертов нахал! – весело крикнул Пенхаллоу. – А что у тебя за дрянь на шее, Джимми? Сними немедленно и взбей мне подушки!
– Мистер Барт вывихнул мне запястье, – напомнил тот с видом мученика.
– И так знаю, дурень! Скажи спасибо, что не сломал, и прекрати этот маскарад! А ты, Барт, не трогай сводного брата, а то я с тобой разберусь!
Рэймонд, набычившись, воскликнул:
– Черт, это уже перебор! Убирайся отсюда, Джимми!
– Нет, никуда он не пойдет! – заявил Пенхаллоу. – Я хочу, чтобы он взбил мне подушки. Иди сюда, Джимми, мой мальчик! Не обращай на них внимания – я тебя в обиду не дам.
Джимми был так счастлив, что ему позволили проигнорировать Рэймонда, что быстренько вытащил руку из перевязи и засеменил к кровати. Но путь ему преградил Барт:
– Ты слышал, что тебе сказал мистер Рэймонд? Убирайся к черту, пока я не надрал тебе задницу!
– Барт! – загремел Пенхаллоу так грозно, что Фейт с испугу уколола себе палец.
– Я сам взобью тебе подушки, отец, когда этот паскудник уберется отсюда, – произнес тот, не поворачивая головы.
– Давай, Барт! – звенящим голосом поддержал брата Конрад.
Джимми отступил, поглядывая на дверь. Рубен невозмутимо расставлял стаканы на столе.
– Барт! – снова рявкнул Пенхаллоу.
– Не устраивай скандала, Барт, умоляю тебя, – вмешался Юджин. – Дело того не стоит!
Опустив голову, Барт нехотя повернулся к отцу, который уже замахнулся на него тростью. Злобные старческие глаза впились в лицо сына.
– Не будешь мне повиноваться, я с тебя шкуру спущу, – прошипел Пенхаллоу. – Джимми, мой крысенок, иди сюда!
Чуть поколебавшись, Барт с усмешкой пожал плечами и снова занял свою позицию у лакированного шкафчика. Джимми с видом оскорбленной добродетели перетряхнул подушки и расправил цветистое лоскутное одеяло, после чего спросил, что еще он может сделать для хозяина.
– Иди и больше не хами своим братьям, слышишь меня? Когда меня не станет, кто за тебя заступится? Проваливай!
– И нечего изображать больного, – добавил Рубен, направляясь вместе с Джимми к двери. – Не так уж и болит твоя рука, раз можешь подушки взбивать. Значит, и в буфетной найдется для тебя работа.
Когда дверь за ними закрылась, Пенхаллоу с улыбкой посмотрел на Барта.
– Ну ты, горячий дьявол! Закусил удила, так, что ли? Налей-ка отцу выпить!
Рэймонд, скомкав газету, поднялся со стула.
– Ты думаешь, я это потерплю? – ледяным тоном спросил он.
– Конечно, или тебе придется вытерпеть кое-что другое! – презрительно бросил Пенхаллоу.
– Наш сводный брат! Еще чего придумал! – возмутился Рэймонд.
– Да, он один из моих сыновей, – подтвердил Адам со злорадным блеском в глазах. – Посмотри на его нос!
– Не сомневаюсь, что это твое чадо! Но если ты воображаешь, будто он или еще кто-нибудь из твоих выродков может плевать на меня, то ошибаешься!
– Черт, но это же ты наплевал на приказ отца, – подал голос Ингрэм.
Рэймонд обернул к нему искаженное гневом лицо:
– Не лезь не в свое дело! Что ты вообще здесь делаешь? У тебя есть свой дом, вот и сиди там, тем более что за аренду платить не надо.
Конрад покатился со смеху и выкрикнул:
– Давай, хватай его за глотку!
Юджин начал хохотать, а Барт горячо поддержал Рэймонда. Среди хора сердитых голосов Пенхаллоу уверенно выводил сольную арию. Почувствовав, что надвигается очередная ссора, Вивьен сжала кулаки.
– Господи, как же я вас всех ненавижу! – громко объявила она.
Фейт трясущимися руками свернула свое вышивание и выскользнула из комнаты. Колени у нее дрожали, и она прислонилась к стене, чтобы успокоиться. «Ссоры стали происходить все чаще», – подумала она. В ушах у нее звучали разъяренные крики, и Фейт бросилась по коридору в главный холл, а оттуда вверх по шаткой лестнице в свою комнату, где рухнула в кресло, прижав пальцы к вискам.
Она представила Клэя среди бушующих родственников. Чувствительный, как мать, боящийся отца и братьев, вздрагивающий от крика, он, если и не сойдет с ума в Тревеллине, так уж точно подорвет нервную систему. Ему придется делать все то, чем занимаются его крепкие братья, хотя бы из страха заслужить их презрение, а значит, жизнь для Клэя превратится в нескончаемое страдание.
В своем последнем письме сын объявил, что намерен ослушаться отца и поискать работу в Лондоне, но Фейт понимала, что это лишь пустая бравада, предназначенная исключительно для нее. В конце семестра он приедет домой, обиженный, но не смеющий возразить отцу. Все свои обиды Клэй будет изливать матери, надеясь, что она защитит его, и не понимая или не желая понимать, что в железных тисках Пенхаллоу она столь же беспомощна, как и он. Фейт не винила сына: она сознавала, что обязана помочь ему, и была готова на все, чтобы спасти мальчика от тирании отца. Но Фейт была совершенно бессильна что-либо изменить – все ее мольбы были тщетны, а собственных средств она не имела.
Фейт попыталась объяснить все это Клэю, когда он в начале июня вернулся в Тревеллин, но тот, как и мать, был не склонен воспринимать вещи в истинном свете, предпочитая рассуждать и сокрушаться, вместо того чтобы искать реальный выход из положения.
Фейт поехала встречать его в своем старом лимузине и была несколько разочарована сыновним приветствием.
– Ах, мама, как это ужасно! – воскликнул Клэй, торопливо подходя к ней. – Неужели ты ничего не можешь сделать?
Смотреть правде в глаза было не в характере Фейт, поэтому разговор повелся в сослагательном наклонении.
– Если бы только у Клифа хватило мужества отказать твоему отцу, – запричитала она. – Если бы только у меня были деньги! Если бы я могла убедить твоего отца, что тебе нечего делать в конторе у Клифа!
– Но ты же должна иметь хоть какое-то влияние на него!
В подобной бесплодной дискуссии прошел весь путь до Тревеллина, и к старому серому замку мать и сын подъехали уже взвинченными. У Фейт разболелась голова, а у Клэя засосало под ложечкой, как это всегда случалось перед встречей с отцом.
Юноша был не слишком похож на своих родителей. Масть у него была какая-то неопределенная, скорее светлая, чем темная, а глаза не голубые, как у Фейт, а серые, хотя и имели схожее выражение. У него был орлиный профиль, как у всех Пенхаллоу, но губы были пухлыми, а подбородок безвольным, как у матери. При довольно высоком росте он был худосочен и физически неразвит. Суетливые жесты выдавали в нем неврастеника – Клэй постоянно приглаживал волосы и теребил узел галстука. Из-за бесконечных нападок братьев он был постоянно настороже и, будучи в компании, часто напускал на себя развязность, чтобы скрыть застенчивость. К тому же он часто обижался и вскидывался на братьев. Желая произвести на них впечатление, рассказывал неубедительные истории о своих стычках с классными руководителями, деканами и надзирателями, и никакие насмешки не могли заставить его отказаться от жалкого хвастовства.
В доме Клэя встретил Барт, который добродушно приветствовал его:
– Привет, малыш! А я и забыл, что сегодня ты к нам нагрянешь. Такой же тощий, как раньше. – Повернувшись к выходящему из библиотеки Юджину, он воскликнул: – Юджин! К нам пожаловал будущий адвокат!
Клэй сразу же ощетинился и фальцетом произнес:
– Уж не думаете ли вы, что я пойду в контору к Клифу? Могу вас заверить: мне есть что сказать отцу!
Барт ухмыльнулся.
– Разумеется! Я так и слышу, как ты долдонишь: «Да, отец! Нет, отец! Как скажете, отец!»
Фейт бросилась на защиту сына:
– Неужели нельзя обойтись без ваших вечных насмешек? Вы три месяца не виделись, могли бы сказать ему что-нибудь приятное!
– Поцелуй братика, Барт! – укоризненно произнес Юджин. – Итак, Клэй, ты готов принять наш поздравительный адрес?
– Заткнись! – бросил тот. – Не смешно!
– Милый, ты, наверное, хочешь принять ванну после этой ужасной поездки? – сказала Фейт, не обращая внимания на Юджина. – Я велела Сибилле как следует нагреть воду. Пойдем наверх.