(лат.)]. Стоит только человеку не в меру увлечься убийством, как он очень скоро не останавливается и перед ограблением; а от грабежа недалеко до пьянства и небрежения воскресным днем, а там — всего один шаг до неучтивости и нерасторопности[100]. Ступив однажды на скользкую дорожку, никогда не знаешь, где ты остановишься. Многие относили начало своего падения ко времени того или иного убийства, над которым прежде особенно не задумывались. Principiis obsta [Захвати зло в начале (лат.)] — вот мое правило». Такую я произнес речь — и всегда действовал в соответствии с изложенными постулатами; если они далеки от добродетели — буду рад узнать, что к ней близко. Но вернемся к нашему клубу и состоявшемуся там обеду. Клуб не являлся исключительно моим созданием: он возник, как и многие другие подобные ассоциации, с целью утверждения истины и распространения новых идей — скорее вследствие насущной потребности, нежели по инициативе отдельной личности. Что до обеда, если есть человек, кому более других следует быть обязанным за его устройство, то им является наш собрат, известный под именем Биток-в-тесте. Прозвище свое он получил за угрюмый мизантропический характер, побуждавший его беспрестанно хулить все современные убийства как злостные уродства, недостойные — по его мнению — принадлежать ни одной истинной школе этого искусства. Он цинически глумился над лучшими достижениями современности; постепенно язвительность возобладала в нем настолько, что Биток-в-тесте сделался весьма одиозной фигурой — laudator temporis acti [восхвалитель былых времен (лат.)][101] — и общества его искали лишь немногие. Это разожгло в раздраженном Битке еще большую свирепость и воинственность. Он всюду расхаживал, бормоча что-то невнятное; при встрече с вами он разражался монологами, приговаривая: «Жалкий выскочка… Ни малейшего понятия о расположении фигур… Не смыслит, как взяться… без ума, без таланта», — и дальнейшая беседа становилась невозможной. Наконец существование сделалось для него совершенно невыносимым; он почти умолк — и если заговаривал, то словно бы с призраками; экономка Битка-в-тесте уведомила нас, что читает он только «Кару Божию за убиение» Рейнолдса[102] и еще более старинную книгу под тем же названием, упомянутую сэром Вальтером Скоттом в «Приключениях Найджела»[103]. Иной раз Биток брался за «Справочник Нью-Гейтской тюрьмы»[104], доходя вплоть до 1788 года; в книги, изданные позднее, он не заглядывал. У него даже была теория относительно Французской революции, в которой он усматривал первопричину упадка в области убийств. «Очень скоро, сэр, — не уставал он повторять, — люди разучатся резать домашнюю птицу: подорваны основы основ нашего искусства!» В 1811 году Биток окончательно удалился от общества: его нельзя было увидать ни на одном из сборищ. Он не навещал более свои излюбленные места — «ни на лужайке, ни в лесу — нигде». В полуденные часы Биток простирался близ акведука и, созерцая уносимые тинистым течением отбросы, предавался философским размышлениям. «Даже собаки, — заключал задумчивый моралист, — стали не такими, какими были, сэр, — и не таковы они, какими должны быть. Помню, когда еще был жив мой дедушка, некоторым псам была присуща идея убийства. Я знавал мастифа[105], сэр, который подстерег соперника из засады — да-да, сэр, — и в итоге свел с ним счеты, проявив при этом хороший вкус. Я водил также тесную дружбу с котом-убийцей. Но теперь…» — Биток замолкал, словно предмет разговора становился для него слишком мучительным, и, ударив себя кулаком по лбу, неровными шагами устремлялся к излюбленному потоку, где один из любителей застал его однажды в таком состоянии, что посчитал опасным для себя к нему обратиться. Вскоре после этого Биток затворился в совершенном одиночестве; говорили, что он всецело предался меланхолии; наконец распространился слух, будто Биток-в-тесте повесился.
Относительно этого, как и относительно многого другого, мир заблуждался. Биток-в-тесте мог погрузиться в дремоту, но только не в небытие; и вскоре мы получили наглядное тому свидетельство. Однажды утром, в 1812 году, некий любитель поразил нас вестью о том, что видел Битка, который, стряхивая на ходу раннюю росу, спешил у акведука навстречу почтальону. Даже это казалось сенсацией, но нас ждала еще более ошеломляющая новость, а именно: Биток сбрил бороду, стянул с себя траурный наряд и разоделся в пух и прах, словно жених прежних дней. Что все это могло означать? Не сошел ли он с ума? И на какой почве? Вскоре тайна разъяснилась — шило убийцы вышло наружу, не только в переносном смысле. Поступили утренние лондонские газеты, в которых сообщалось, что три дня тому назад в самом сердце столицы произошло великолепнейшее убийство столетия, намного превосходящее прочие. Едва ли нужно напоминать, что имеется в виду принадлежащий Уильямсу величайший шедевр истребительного искусства, выполненный в доме мистера Марра — номер 29 по Ратклиффской дороге. Это был дебют художника; по крайней мере, так восприняла его публика. То, что произошло в доме мистера Уильямсона спустя двенадцать суток, — вторую работу, выполненную тем же резцом, знатоки провозгласили еще более совершенной. Однако Биток-в-тесте, неизменный противник сравнений, с негодованием их отвергал. «Этот вульгарный gout de comparison [вкус к сравнениям (фр.)], как называет его Лабрюйер[106], приведет нас к гибели, — твердил Биток. — У каждого произведения свои особенности, всякий раз неповторимые. Один, предположим, назовет Илиаду, другой — Одиссею, но есть ли смысл в подобных сопоставлениях? И та, и другая поэма останется непревзойденной: толковать их можно часами — ни к какому заключению не придешь». Но как тщетны ни были бы усилия, Биток, однако, часто повторял, что в данном случае на описание каждого из убийств потребовалось бы множество томов, да он и сам намеревался опубликовать трактат in quarto, посвященный названному предмету.
Между тем каким же образом Битку удалось прослышать о великом произведении искусства в столь ранний час? Он узнал о нем из срочного послания, привезенного нарочным из Лондона; по поручению Битка тамошний корреспондент пристально наблюдал за развитием нашего искусства; согласно договоренности, он должен был при появлении чего-либо выдающегося немедленно отправить гонца, не считаясь с расходами. Нарочный прибыл ночью; Биток уже лежал в постели; он долго ворчал и брюзжал, но, конечно, спустился вниз; пробежав глазами отчет, он стиснул посланца в объятьях, назвал его своим братом и спасителем, а также выразил сожаление, что не обладает властью посвятить его в рыцари. Мы, любители, знали, что Биток за границей (следовательно, не повесился), и потому не сомневались, что скоро его увидим. Биток не замедлил явиться; крепко, почти исступленно пожав всем нам руки, он возбужденно восклицал: «Вот это и впрямь похоже на убийство! — наконец-то нечто настоящее — без подделки — вполне заслуживает одобрения и рекомендации другу; вот — скажет всякий, поразмыслив, — то, что надо! Такие работы всем нам вернут молодость». В соответствии с утвердившимся общим мнением, Биток-в-тесте неминуемо кончил бы свои дни, если бы не начавшееся воскрешение былой славы нашего искусства: он уподобил наше время эпохе Льва X[107]; наш долг, заявил он, торжественно отпраздновать это событие. А тем временем, en attendant [в ожидании (фр.)], он предложил членам клуба собраться и отобедать вместе. Итак, клуб устроил обед, на который были приглашены все любители в радиусе ста миль.
Об этом обеде в архиве клуба сохранился обширный стенографический отчет. Однако записи, выражаясь дипломатически, не «расшифрованы», репортер, который один только мог дать полный отчет in extenso [в пространном виде (лат.)], отсутствует — кажется, его зарезали. Но многие годы спустя — по случаю, быть может, не менее замечательному, а именно — ввиду появления секты душителей в Индии, был устроен еще один обед. На этот раз протокол я вел сам — во избежание новой неприятности со стенографистом. Предлагаю свои заметки вашему вниманию. Должен упомянуть, что на этом обеде присутствовал и Биток. В сущности говоря, его появление придало событию особую трогательность. Если в обед 1812 года он был стар, то в обед 1838-го он стал стар как мир. Он вновь отпустил бороду — зачем и по каким соображениям, мне не уразуметь. Тем не менее это было так. Вид Биток сохранял самый почтенный и источал благодушие. С чем могла сравниться ангельски лучезарная улыбка, с которой он осведомился о незадачливом репортере (том самом, кого он — не удержусь от сплетни, — охваченный творческим порывом, якобы умертвил собственной рукой)? Ответил заместитель шерифа[108] нашего графства, но реплику его «Non est inventus» [ «Не найден» (лат.)] заглушили взрывы дружного хохота. Биток-в-тесте хохотал как сумасшедший: мы все опасались, что он задохнется; по настоянию присутствующих, композитор подобрал дивную мелодию — и после обеда, под несмолкаемый смех и шумные аплодисменты, мы пять раз подряд исполнили песню на следующие слова (причем хор исхитрился самым искусным образом воспроизвести неповторимый смех Битка):
«Et interrogatum est а Биток-в-тесте:
— Ubi est ille репортер?
Et responsum est cum cachinno: — Non est inventus».
Chorus.
«Deinde iteratum est ab omnibus, cum cachinnatione
undulante, trepidante: — Non est inventus».
[ «И вопрошают Битка-в-тесте: — Где сей репортер?
И ответствует он со смехом: — Не найден».