Таким образом, либо Бухарин не знал, что Котолынов состоял в секретной зиновьевской группе, которая готовила покушение на убийство Кирова, либо обвинение не смогло доказать, что он знал, и поэтому не поднимало этот вопрос на Мартовском московском процессе 1938 г. Это не означает, однако, что его рекомендация Котолынову не могла быть поставлена ему в вину.
У нас нет абсолютно никаких следственных материалов по Д. Л. Талмуду, от имени которого Бухарин, как он заявил, написал письмо, о котором идет речь. Фамилия Талмуда не фигурирует в самом обширном списке «жертв сталинизма», списке, хранимом обществом «Мемориал». Биографическая информация, имеющаяся о нем, чрезвычайно поверхностна и не упоминает никаких репрессий[50].
Глава 17Эссе Люшкова
Генерал НКВД Генрих Самойлович Люшков перешел на сторону японцев 13 июня 1938 г., перейдя через границу в Манчжурию. Он дал несколько пресс-конференций и написал статьи, критикуя Сталина, а также советские партию и правительство. Как минимум на одной пресс-конференции, отчет о которой был опубликован в «Асахи Симбун» 2 июля 1938 г. и в «Йомиури Симбун» на следующий день, и в длинной статье в японском журнале «Кайдзо» в апреле 1939 г. Люшков рассматривал убийство Кирова. Будучи следователем НКВД, Люшков участвовал непосредственно в расследовании убийства Кирова и в более поздних допросах Зиновьева и Каменева до Августовского процесса 1936 г.
На с. 680–681 (документ 126) Лено приводит английский перевод пресс-заявления Люшкова за 3 июля 1938 г. Этот короткий документ давно уже доступен в русском переводе. На с. 681–686 (документ 127) Лено публикует перевод той части статьи в «Кайдзо», в которой Люшков рассматривает убийство Кирова гораздо обстоятельнее. Насколько мы можем определить, эта статья никогда не публиковалась полностью в английском или русском переводе. Мы договорились о полном переводе на английский язык статьи Люшкова в «Кайдзо» и будем ссылаться здесь на этот текст, в русском переводе.
Лено заявляет, что рассказ Люшкова имеет первостепенное, даже решающее значение для наших знаний об убийстве Кирова:
Свидетельства Люшкова, которые игнорировались или недооценивались западными авторами в отношении убийства Кирова, являются фактически самыми важными в данном деле (Л 687).
В этой главе книги я рассматриваю подробно рассказ Люшкова и делаю вывод, что Лено совершенно ошибается в его ценности для понимания убийства Кирова. Я продемонстрирую, что генерал-перебежчик Генрих Люшков намеренно лгал в своих статьях, чтобы сделать их антисоветской и, в частности, антисталинской пропагандой для японцев.
Люшков фактически «самое важное свидетельство» – но не убийства Кирова. Наоборот, оказывается, что Люшков – самое прямое антисоветское свидетельство того, что заговоры в 1936–1938 гг. в СССР и особенно военные заговоры, известные в истории как «Дело Тухачевского» 1937 г., позже обсуждаемые обвиняемыми на Московском процессе 1938 г., действительно существовали. Лено замечает верно, что все мнимые заговоры, от Дела Кирова в 1934 г. до Дела право-троцкистского блока в 1938 г., были связаны друг с другом переплетением их руководства и внутренних связей. Вот почему в НКВД назвали их всех «клубком».
Наше исследование рассказа Люшкова состоит из трех частей. Сначала я рассмотрю, что написал Люшков об убийстве Кирова в статье в журнале «Кайдзо» за 1939 г., часть которой не переведена Лено. Затем я сравню то, что Люшков писал для публикации, с тем, что, как мы знаем, он рассказал японцам конфиденциально. В конце я вернусь к точке зрения Лено и его оценки того, что написал Люшков.
Рассказ Люшкова о деле Кирова в «Кайдзо», апрель 1939 г.
Люшков писал в то время, когда не было никаких подробностей о деле Кирова за исключением того, что было опубликовано в советских газетах. Не были доступны никакие свидетельства – протоколы допросов, например. Свидетельства, которые мы имеем сегодня, позволяют нам сразу же распознать некоторые из фальсификаций Люшкова, просто прочитав его рассказы 1938 и 1939 гг. Например, в интервью в июле 1938 г. Люшков заявил:
Николаев безусловно не принадлежал к группе Зиновьева[51].
В своей статье в «Кайдзо» несколько месяцев спустя он уже изменил это заявление:
…Когда он был членом комсомола, он (Николаев) сочувствовал зиновьевской фракции (Л 683).
Лено опубликовал части признания от 12 декабря 1934 г., в котором Звездов, в частности, назвал Николаева членом ленинградского центра, наряду с Румянцевым, Котолыновым, Царьковым, Северовым, Цейтлиным, Суровым и Толмазовым (310 док. 55; Лено отказался опубликовать русский оригинал):
Вопрос (Звездову): Выкладывайте нам членов Центра и остальных филиалов Ленинградской организации (подпольщиков-зиновьевцев. – Г.Ф.).
Ответ: Членами являются следующие:
1. Ленинградский центр.
а. Румянцев Владимир – руководитель организации.
б. Котолынов Иван.
…
ж. Николаев Леонид (Л 310).
Более того, в признании от 13 декабря 1934 г. в Волкогоновском архиве Царьков подтверждает, что Николаев был зиновьевцем:
Вопрос: Что Вам известно об убийце т. КИРОВА – НИКОЛАЕВЕ Леониде?
Ответ: НИКОЛАЕВА я знаю по совместной работе в Выборгском районе. Он – зиновьевец. Был он наиболее близок к КОТОЛЫН0ВУ. Не помню точно, принимал ли он легальное участие в нашей борьбе с партией в первые годы возникновения троцкистско-зиновьевского блока и подписывался ли он под платформой блока (все подписи под платформу проходили через меня и МУРАВЬЕВА Мих.) – или он принадлежал к той категории, которая оставалась на нелегальном положении и открыто, как члены организации, не выступали. Политическую ответственность за террористический акт члена организации НИКОЛАЕВА Л. несет наша к.р. организация, в рядах которой он и вырос.
Признание Царькова содержит подробности, которые мы теперь можем подтвердить другими свидетельствами, включая тот факт, что троцкистско-зиновьевский блок действительно существовал, как мы знаем из собственной переписки Троцкого.
Другие примечания Люшкова касательно убийства Кирова представляют небольшой интерес. Он настаивает, что Борисов был убит не по приказу Ягоды, а погиб случайно. Это соответствует как заключению, к которому пришел НКВД в декабре 1934 г., так и позиции Кирилиной и Лено сегодня. Ягода легко признавался в других ужасных преступлениях, но он всегда настаивал на том, что не имел никакого отношения к смерти Борисова. Мы рассматриваем эти показания в другом месте настоящего исследования.
О Каменеве и Зиновьеве Люшкову почти нечего сказать, кроме как просто объявить их признания фальшивыми:
…на Августовском показательном процессе 1936 г. Зиновьев и Каменев были лидерами организации заговорщиков, а Бакаев был представлен как непосредственный организатор (убийства). Тут я сам могу быть свидетелем. Я был человеком, который вел допрос вышеупомянутых трех человек и могу подтвердить, что их признания были полностью фальшивыми. Ягода передавал распоряжения Сталина мне, и эти распоряжения были осуществлены в тексте признаний Зиновьева, Каменева и Бакаева (Л 685).
Это не приближает нас к ответу на вопросы, которые возникают как раз из свидетельств, которые у нас есть теперь. Почему Зиновьев и Каменев давали такие показания, какие они давали на публичном процессе? Даже еще важнее: почему они и все остальные подсудимые, признания которых мы сейчас имеем, признались так, как они признавались до многочисленных процессов Декабрьского 1934 г. (процесс по убийству Кирова), Январского 1935 г. (процесс зиновьевско-каменевского «Московского центра») и Московского процесса в августе 1936 г.? Люшкову не нужно было объяснять эти признания – они были неизвестны публике.
На сегодняшний день у нас есть веские доказательства того, что Люшков здесь лгал. Арч Гетти был, по-видимому, первым ученым, увидевшим недавно раскрытые материалы по Ежову. Касательно досудебного поведения Зиновьева и Каменева он пишет следующее:
К 23 июля (1936 г.) Каменев признавал членство в контрреволюционном центре, который планировал террор, но он отрицал, что был одним из организаторов; он назвал Зиновьева, как человека более близкого к этому делу. Три дня спустя Зиновьев был на очной ставке с одним из его последователей, Каревым, который прямо обвинил его. Зиновьев попросил, чтобы допрос прекратили, потому что он хотел сделать заявление, которое в конечном счете обратилось в полное признание в организации убийства и террора. Вскоре после этого он представил своим следователям 540-страничную рукопись, которую он написал в тюрьме. В «Заслуженном приговоре» он писал:
«В этом нет сомнений… Это факт. Кто бы ни играл с идеей «оппозиции» социалистическому государству, он играет с идеей контрреволюционного террора… Перед каждым, кто оказывается в моем положении, остро встает этот вопрос. Если завтра наступит война – он встанет еще в миллион раз острее и больше.
А для меня самого это вопрос в тюрьме уже долгое время решен необратимо.
Восстань из мертвых! Родись снова как большевик! Окончи свои смертные дни, сознавая свою вину перед партией! Сделай все, чтобы изгладить эту вину»[52].
Люшков не говорит ничего об этой огромной рукописи Зиновьева. Конечно! Было бы абсурдом заявлять, что «Москва» надиктовала весь этот материал, ничего из которого никогда не цитировалось на Московском процессе 1936 г., сотрудникам НКВД, чтобы Зиновьев мог «подписать» это. Не нужно было Люшкову и объяснять повторные признания Зиновьева в вине, когда он был в тюрьме в 1935 г., ибо они были тоже неизвестны публике на тот момент.
Не объясняет заявление Люшкова о фальсификации и апелляции Зиновьева и Каменева к Верховному суду СССР, которые последовали за вынесением им смертных приговоров. Эти секретные документы были опубликованы лишь в 1992 г. В них и Каменев, и, гораздо обстоятельнее, Зиновьев повторяют свои признания в вине и отдают себя на милость суда.