Джеймс Споллин посмотрел судье прямо в глаза и без малейшего намека на беспокойство сообщил, что прибережет свои доводы до суда.
Часть 4Суд
14Четверг, 16 июля
Вскоре после того как Джеймс Споллин узнал, что ему предстоит предстать перед судом за убийство, он написал письмо из своей тюремной камеры.
«Подполковнику Томасу Х. Ларкому,
заместителю государственного секретаря по делам Ирландии.
Ходатайство Джеймса Споллина, заключенного под стражу в Ричмонд Брайдвелл и обвиняемого в убийстве покойного мистера Литтла.
Уважаемый сэр, ваш ходатай совершенно лишен средств, необходимых для защиты от вышеупомянутого обвинения, вследствие конфискации всей его мебели и вещей, стоимость которых он оценивает примерно в тридцать фунтов и которые, если бы ему было позволено распорядиться ими, могли бы быть использованы по крайней мере для получения этой суммы.
В связи с этим ваш ходатай покорнейше просит, чтобы Корона, если она сочтет нужным это сделать, выдала ему аванс в сумме, достаточной для целей его защиты, которая сопряжена со значительными расходами. Если ему будет оказана такая услуга, настоящим он уполномочивает Томаса Кеммиса, королевского адвоката, распорядиться его указанной мебелью и имуществом, как он сочтет нужным, чтобы возместить любой выданный ходатаю аванс, который может быть передан его адвокатам, мистеру Фицджеральду и мистеру Кейну из дома № 28 по Стаффорд-стрит.
Лишенный свободы, разлученный с женой и детьми, Джеймс Споллин был еще и без гроша в кармане. Это имело серьезные последствия, поскольку он не мог организовать эффективную защиту, не имея в своем распоряжении опытного адвоката, который представлял бы его интересы. Адвокаты стоили дорого, а официальной системы государственной юридической помощи в Ирландии XIX века не существовало. Тем не менее идея о том, что кто-то должен предстать перед судом, на котором будет решаться вопрос о его жизни, без своего представителя, была практически немыслима. При необходимости судьи могли назначить обвиняемому барристера, а если дело было особенно сложным, правительство могло заранее согласовать соответствующее вознаграждение.
Письмо Споллина было переслано главному секретарю, который ответил на него из своего кабинета в Палате общин. Он отказал заключенному в просьбе разрешить продажу его мебели на том очевидном основании, что она принадлежала Мэри Споллин так же, как и ее мужу. Тем не менее мистер Хорсман разрешил королевскому адвокату выделить Споллину 20 фунтов стерлингов из государственного бюджета для финансирования его защиты, строго добавив, что это «не должно рассматриваться в качестве прецедента». Эта оговорка была вполне оправдана, поскольку 20 фунтов стерлингов – щедрая сумма, отражающая тот факт, что дело было исключительно серьезным и сложным. Обычно в Ирландии обвиняемого по делу об убийстве представлял один адвокат, однако Споллину удалось привлечь троих. Джон Эдье Курран, который отлично справился с задачей в полицейском суде, несмотря на минимальную подготовку, был назначен руководителем защиты. К нему присоединились две восходящие звезды уголовной адвокатуры, будущие королевские адвокаты Уильям Сидни и Джеймс Коффи.
Эта троица столкнулась с грозной оппозицией. Корону представляли шесть ведущих ирландских барристеров по уголовным делам, четверо из них – королевские адвокаты, а возглавлял процесс сам генеральный прокурор. У обвинения было еще одно преимущество: адвокатов инструктировал Томас Кеммис, который знал об этом деле больше, чем кто-либо другой. Ему помогал его семидесятидевятилетний отец Уильям, королевский адвокат Дублина, который участвовал во всех значимых процессах по убийствам в городе за последние шестьдесят лет. У этой армии юристов не было много времени на подготовку. Все самые серьезные уголовные процессы в ирландской столице рассматривались в Дублинской комиссии, регулярные заседания которой длились неделю и проходили шесть раз в год. Обвинение предприняло вялую попытку выиграть время для расследования, попросив о переносе процесса на октябрьскую сессию, однако их запрос был отклонен. Было объявлено, что Джеймс Споллин предстанет перед судом в начале августа, до которого оставалось всего три недели.
Дублинская комиссия Ойеров и Терминеров [24] – а именно таково ее полное название – была расположена в здании суда на Грин-стрит, в нескольких минутах ходьбы от Кейпл-стрит и в десяти минутах ходьбы от северного берега Лиффи. Это здание, стоявшее между двумя тюрьмами – мрачной, полуразрушенной Ньюгейтской и менее угрюмой тюрьмой для должников, – представляло собой величественное георгианское сооружение с шестью колоннами из портлендского камня, поддерживающими массивный гранитный портик. Утром в пятницу, 7 августа, на прилегающих улицах собрались возбужденные толпы. Многие надеялись занять место на публичной галерее, но их ждало разочарование. Вход на суд над Джеймсом Споллином осуществлялся строго по билетам, и это был самый желанный билет в городе.
Тех счастливчиков, кто сумел протиснуться сквозь толпу и показать свой драгоценный листок бумаги констеблю в шляпе, стоявшему у ворот, ждало ни с чем не сравнимое представление. Двери здания были открыты в необычно ранний час, и зал суда задолго до начала слушаний наполнился зрителями, среди которых, как сообщала одна из газет, «присутствовало значительное количество дам». Часть места, обычно доступного для публики, заняли журналисты, приехавшие не только со всех уголков Ирландии, но и из Англии, Уэльса и Шотландии. Прошло всего четыре недели с тех пор, как Мадлен Смит была оправдана по обвинению в убийстве в Высшем уголовном суде Шотландии, однако уже были все признаки того, что интерес общественности к этому делу может затмить ее случай.
Интерьер здания суда на Грин-стрит приятно контрастировал с его грозным внешним видом. Дневной свет проникал через высокие окна, выходящие на восток, и освещал просторный двухэтажный зал с белыми стенами и дубовой обшивкой. Его планировка была почти театральной: две галереи для публики огибали верхнюю часть зала, словно балконы. Присяжные заседатели размещались в своеобразной королевской ложе, приподнятой с одной стороны, а судьи – под тяжелым бархатным балдахином, на первый взгляд напоминающим арку просцениума. Партер театра правосудия был занят адвокатами, сидевшими за величественным дубовым столом: барристеры – в париках и мантиях, солиситоры – в костюмах. В это утро их было гораздо больше, чем обычно. Судя по морю конских волос, видневшемуся сверху, все дублинские барристеры, которым нечем было заняться, надели свою судебную форму и, покинув Кингс-Иннс [25], заявились на Грин-стрит. Между тем более примечательным, чем сидевшие за столом, было то, что находилось на нем. Четыре искусно выполненные деревянные модели в мельчайших подробностях изображали Бродстонский вокзал и его окрестности. Самая большая из них, копия всего здания вокзала, представляла собой произведение искусства в пару метров длиной. Там даже можно было разглядеть миниатюрные версии кабинета мистера Литтла, дома Споллина и уборной, где были найдены деньги.
Температура в зале суда была удушающей, атмосфера – напряженной. Один из очевидцев позже вспоминал о «лихорадочной тревоге», которую испытывали зрители в ожидании начала процесса, как будто это была казнь Джеймса Споллина, а не суд над ним. В четверть десятого обычная болтовня резко стихла и под скрип стульев и скамеек адвокаты и зрители встали. В зале появились судьи.
В Дублинской комиссии судьи заседали парами, и в данном случае председательствовали два самых высокопоставленных судьи в Ирландии. Вместе с лордом главным судьей Томасом Ланглуа Лефроем за судейским столом находился Джеймс Генри Монахан, главный судья гражданского суда. Монахан, самый высокопоставленный католик в ирландской судебной системе, своей эрудицией и беспристрастностью вызывал всеобщее восхищение в политических кругах. Несмотря на то, что в суде ему обычно удавалось сохранять самообладание, он отличался переменчивым характером и любовью к грязным словечкам. Однажды он вышел из себя и крикнул мировому судье: «Черт побери, сэр, это все ерунда и чепуха!», что вызвало у парламентариев вопросы о его поведении.
Монахан, которому на тот момент было около пятидесяти лет, был новичком по сравнению с восьмидесятиоднолетним Томасом Ланглуа Лефроем. Потомок гугенотских эмигрантов, Лефрой был протестантом, притом чрезвычайно набожным. У себя дома в Дублине он каждый день начинал и заканчивал богослужением, на котором должны были присутствовать все домочадцы, а во время бесконечных поездок в карете по Ирландии с целью председательствования на различных судебных заседаниях проводил время за внимательным изучением Священного Писания. В это трудно поверить, но у этого благочестивого пожилого судьи с орлиным носом и париком до плеч в далекой юности был роман с Джейн Остин, и, возможно, он даже был близок к тому, чтобы на ней жениться. В 1796 году этот «чрезвычайно воспитанный, симпатичный, приятный молодой человек» стал близким другом писательницы, которая в письме к сестре сообщила, что ожидает от него «предложения». Оно так и не поступило, хотя, судя по всему, он оставил свой след в творчестве Остин: в зависимости от того, какому литературоведу верить, она взяла своего остроумного ирландского друга за основу одного из двух своих персонажей – Элизабет Беннет или мистера Дарси [26].
После того как судьи заняли свои места, а затем расселись и все остальные, лорд главный судья приказал представить заключенного суду. Напротив судей, по другую сторону от стола адвокатов, располагалась скамья подсудимых – небольшой закуток с узкой лестницей, ведущей в расположенные под ней камеры. Открылась двер