Однако это не означало, что его анализ был полностью ошибочным. Астрологи или хироманты часто говорят правду, даже если их прозрения не имеют ничего общего с движением небес или линиями на ладони клиента. Мистер Бриджес вскоре почувствовал, что был прав, назвав Споллина жадным и ненадежным, поскольку ему удалось получить гипсовый слепок и фотографию только после того, как ирландец предпринял несколько попыток изменить условия соглашения или вовсе его избежать. Усилия Споллина были напрасны, поскольку, как он прекрасно понимал – и мистер Бриджес не преминул напомнить ему об этом, – только при соблюдении описанных условий он мог надеяться покинуть Англию навсегда.
Споллин безропотно перенес утомительную процедуру изготовления слепка головы, однако фотосъемка привела к их последней и самой неприятной конфронтации. Мистер Бриджес отвез его в студию мистера Уилмота, друга-фотографа, который был знаком с особыми требованиями френолога. Споллин сначала отказывался показывать камере правую сторону лица с отсутствующим глазом, но в конце концов сдался. Затем он попросил мистера Уилмота сделать еще одну фотографию для собственного использования, и фотограф с радостью выполнил эту просьбу.
Через два дня, в четверг, 14 января, мистер Уилмот отправился во Френологический институт, чтобы лично передать готовые фотографии. Это были дагерротипы – изображения, сделанные непосредственно на тонких медных пластинах и затем проявленные с помощью паров ртути. Так как даже небольшое трение могло повредить изображение, мистер Уилмот покрыл фотокарточки лаком, чтобы их защитить.
Мистер Бриджес поблагодарил его и с восхищением рассмотрел фотографии. На них сидящий Споллин был изображен в три четверти, одетый в пальто и галстук-бабочку. Это мог быть портрет управляющего банком или семейного врача. Изображения были практически идентичны: одно предназначалось для френолога, другое – для самого Споллина. Мистер Бриджес спокойно взял одну из пластин и разломил ее на две части, сгибая тонкую медь до тех пор, пока она не затрещала. Фотограф был потрясен.
Мистер Бриджес решил, что ему лучше все объяснить. По его словам, накануне он шел по Лайм-стрит, когда его узнал незнакомец, который остановился и спросил, когда он в последний раз видел Споллина. «Почему вы хотите это знать?» – поинтересовался мистер Бриджес. Оказалось, что этот человек знал о фотографиях и договорился с ирландцем о покупке его портрета. Френолог был раздосадован, хотя и не совсем удивлен, узнав, что беспринципный Споллин не смог устоять перед возможностью подзаработать. Что ж, он не собирался это терпеть. Он был готов уничтожить фотографию, чтобы не допустить злоупотребления его великодушием подобным образом.
Споллин прибыл в дом на Маунт-Плезант как раз в тот момент, когда мистер Уилмот уже уходил. Мистер Бриджес провел его в свой кабинет и объяснил ситуацию. Споллин сначала не поверил, а потом возмутился. Он хотел получить свою фотографию:
– Она мне нужна. Я не покину эту страну без нее.
Ханна Бриджес, которая часто оказывалась неожиданным союзником Джеймса Споллина, теперь поддержала своего мужа:
– В договоре ничего не сказано о том, что вы должны ее получить.
– Мне наплевать на этот договор. Никакой договор мне не указ. Я хочу получить портрет.
Фредерик Бриджес услышал достаточно:
– Да, чтобы продать его, мерзкий негодяй. Предупреждаю, что если вы нарушите хоть одно условие договора, то я отправлю вас в тюрьму за получение денег под надуманным предлогом. Вам было легко ограбить и убить мистера Литтла, но теперь вы поймете, что имеете дело с другим человеком. Я знаю вас, я знаю, на что вы способны. Я знаю, что вы сделали. Человека с такой головой, как у вас, нельзя оставлять на свободе.
То ли из-за необычности оскорбления, то ли из-за ярости, с которой оно было произнесено, но именно этот удар положил конец сопротивлению Споллина. Он опустился на стул, его силы были исчерпаны. Фредерик Бриджес, человек, которого он знал менее двух месяцев, обещал ему то, чего он отчаянно желал. Помощь в эмиграции обошлась бы френологу не менее чем в 20 фунтов стерлингов – столько Споллин зарабатывал на станции за четыре месяца, – а что он попросил взамен? Сфотографировать его и сделать слепок его головы. Как ни крути, это была выгодная сделка для ирландца, и все же он не смог удержаться от желания попросить больше. Жадность, которая отравляла многие его сделки в Ливерпуле, наконец-то была нейтрализована нуждой.
К тому же времени у него было в обрез. Мистеру Бриджесу не терпелось избавиться от Споллина не меньше, чем ирландцу – покинуть страну, и френолог уже выкупил два места на корабле, который должен был отплыть через несколько дней. Билеты лежали на его столе, но прежде чем передать их Споллину, необходимо было выполнить еще одну формальность. Мистер Бриджес хотел покончить с отношениями, которые характеризовались взаимной подозрительностью и недоверием. Он выполнил свою часть сделки и не желал оставлять неясностей или возможностей для маневра.
Он положил перед Споллином лист бумаги и протянул ему ручку. Короткий документ, одно предложение. Расписка. Еще одна подпись – и они в расчете.
«14 января 1858 года
30 Маунт-Плезант
Ливерпуль
Это расписка в получении всего, что было обещано Фредериком Бриджесом в соответствии с договором.
Морозное январское утро в ливерпульских доках. Ветер, дувший с реки Мерси и пронизывавший до костей, теребил брезент, грозя сорвать его, и свистел в такелаже, заставляя фалы беспрестанно стучать о мачты. Портовые грузчики, слишком легко одетые для столь зябкого дня, в спешке перетаскивали последние ящики с грузом со склада на причал. Многие из кораблей, мягко покачивающихся у причалов, были пароходами – современными чудесами, способными пересечь Атлантику менее чем за десять дней. Судно же, готовившееся к отправлению, было клипером – трехмачтовым парусником с квадратным такелажем, которому даже при благоприятном ветре требовалось вдвое больше времени, чтобы проделать тот же путь. Это был эмигрантский корабль, и большинство взошедших на его борт было готово потерпеть небольшие неудобства ради возможности начать новую жизнь за океаном.
Пассажиры уже зашли на борт и обустраивались в тесных каютах, которые станут их домом на ближайшие недели. Несколько семей наскребли денег на отдельную каюту, однако большинство – несколько сотен мужчин, женщин и детей – разместились в трюме, темном помещении с низким потолком, расположенном прямо под главной палубой. По обеим сторонам этого помещения стояли два яруса широких деревянных коек, разделенных узким проходом. За 8 гиней можно было разделить койку с двумя-тремя другими пассажирами, но без постельного белья, которое пассажиры должны были принести сами. В стоимость билета также входил паек из хлеба, крупы, мяса, картофеля и других продуктов питания, которые тщательно взвешивались с точностью до унции и выдавались раз в неделю. Пассажиры готовили еду сами, используя свою посуду; конечно, на судне был и повар, но не следовало ожидать, что он сможет обслужить палубу, полную эмигрантов, а также два десятка голодных матросов.
На таких кораблях переправлялась разношерстная толпа: немцы, голландцы, ирландцы, англичане. Мало у кого из них были друзья или родственники в Ливерпуле, готовые проводить их, но тем не менее в тот день на набережной собралась небольшая толпа, желавшая посмотреть на отправление корабля. Среди них, ничем не примечательных и не выделяющихся, была пара средних лет, оба хорошенько укутанные, чтобы защититься от холода. Они обменялись парой слов, не отрывая взгляда от палубы и трапа. Фредерик и Ханна Бриджес бросили вызов непогоде не из-за сентиментального желания пожелать Джеймсу Споллину счастливого пути; на самом деле, они хотели убедиться, что он действительно покинет страну.
За несколько часов до этого Ханна руководила последними приготовлениями к долгожданному отъезду. Ей удалось привлечь гримера-любителя, известную в округе женщину, которая специализировалась на маскарадных балах. Для начала они попросили Споллина сбрить свои огромные рыжие усы и бороду, которые делали его узнаваемым, а затем женщина приступила к работе, и у нее получилось изменить его внешность так кардинально, что, когда в зал вошел молодой Джеймс, он не узнал своего отца. Эффективная маскировка была крайне необходима, ведь на борту корабля должны были находиться ирландские рабочие, и даже через пять месяцев после оправдательного приговора нельзя было исключать вероятность того, что кто-то узнает Споллина по его изображению в газете.
До сих пор, однако, все шло без каких-либо проблем. Отец и сын встали в очередь, чтобы предъявить свои билеты, а затем назвали вымышленные имена, чтобы их вписали в судовой манифест. Теперь им предстояло не забывать придерживаться новых имен по крайней мере до прибытия в пункт назначения. Они представились нескольким своим попутчикам, и никто из них, похоже, не знал, что перед ними – один из самых ненавистных людей в Британии. Это была опасная игра, но, к счастью, короткая. Через месяц-другой Споллины будут свободны от преследований и своей ядовитой репутации и смогут делать все, что захотят. И никто – ни полиция, ни правительственные «шестерки» из Дублинского замка, ни «гадюки» с Флит-стрит – не будет иметь ни малейшего представления о том, куда они подевались.
Никто, если не считать неприметной парочки, которая оставалась на набережной еще долгое время после того, как огромное судно отшвартовалось и начало свое величественное движение по судоходному каналу Мерси в сторону Ирландского моря. А они обещали никому ничего не рассказывать.
Эпилог
20Суббота, 13 марта 1858 года
Его гордые владельцы называли Emerald Isle «самым быстрым судном в своем роде». Спущенный на воду в 1853 году, он был одним из самых крупных пассажирских судов, курсировавших через Атлантику. Три огромные мачты квадратного сечения поддерживали несколько акров парусины. Нос корабля был украшен фигурой ирландского волкодава в прыжке, а корма – резной золотой арфой, которую с одной стороны поддерживал еще один волкодав, а с другой – белоголовый орлан. Под палубой находилась прекрасная кают-компания, отделанная панелями из красного дерева, с толстыми коврами и зелеными бархатными диванами.