Был поздний вечер, когда Джон Эллиотт Хайндман, коронер города Дублина, в сопровождении своего помощника прибыл на Бродстонский вокзал.
Как и большинство коронеров того времени, он был выборным должностным лицом и не обладал особыми знаниями в области медицины или юриспруденции; для работы необходимо было лишь являться мужчиной, владеть собственностью и иметь доход более 50 фунтов стерлингов в год.
Мистер Хайндман был архетипической фигурой истеблишмента, бывшим верховным шерифом Дублина и главой местной масонской ложи. Кроме того, он был одним из последних и крупнейших рабовладельцев Ирландии, наследником семейного состояния, построенного на неоплачиваемом труде нескольких поколений чернокожих африканцев. Седовласый мужчина лет шестидесяти, мистер Хайндман был известен своими отточенными манерами и энергичной работоспособностью, хотя и не забывал заботиться и о своих собственных интересах.
Мистер Бозир встретился с коронером внизу, в большом зале. Они часто виделись, однако никогда прежде – при столь мрачных обстоятельствах. Мистер Бозир вкратце рассказал о событиях, произошедших в тот день, а затем повел мистера Хайндмана осматривать кабинет кассира. Сплетни, разносившиеся по городу, словно передаваемая по воздуху зараза, донесли весть о смерти до обоих берегов Лиффи, и любопытные посетители стали прибывать, надеясь увидеть труп. Впрочем, осуществить планы им было не суждено, так как вход в коридор преграждал крупный и недружелюбный полицейский. Заметив коронера, констебль отошел в сторону, прикоснувшись к шлему в знак приветствия, когда тот проходил мимо него.
Еще трое офицеров работали в комнате, тщательно осматривая тело, мебель, пол и окна. Большая часть этой кропотливой работы была совершенно бессмысленной, так как шансы узнать что-то новое или полезное теперь были невелики.
За 5 часов, прошедших с момента обнаружения тела, небольшая армия посетителей перевернула кабинет вверх дном.
Каждый движимый предмет был поднят, убран или унесен, каждый шкаф и ящик опустошен как минимум тремя парами рук. Циновка на полу была измазана грязью, сажей и опилками, которые натаскали из мастерских внизу – неразборчивая смесь старых и новых следов от обуви. Если на месте смерти Джорджа Литтла и были какие-то криминалистические зацепки, то они уже давно исчезли. При обыске одежды кассира было найдено несколько личных вещей, однако ни одна из них не оказалась примечательной. Констебли формально изучали старую и довольно кривую кочергу, которую один из них нашел возле камина. При виде вошедшего коронера они прервали свой разговор, и старший офицер провел его по комнате. Помощник коронера делал записи, а его начальник внимательно слушал рассказ полицейского. Говорить тут, равно как и осматривать, было особо нечего.
Мистер Хайндман простоял рядом с телом Джорджа Литтла дольше всех, резко вдохнув, когда увидел мерзкий разрез, рассекавший горло от края до края. По его просьбе констебли перевернули труп, и с громким «спасибо» он вернулся в коридор к ожидавшему его Генри Бозиру. Секретарь уже высказал свое пожелание о скорейшем проведении коронерского суда и решил повторить просьбу, однако коронер прервал его. «Об этом не может быть и речи», – сказал он. Для того чтобы собрать присяжных, нужно послать полицейских на поиски двенадцати местных жителей с хорошей репутацией и потребовать, чтобы они бросили все дела и прибыли на станцию. Вряд ли это было разумно в столь поздний час; в любом случае уже почти стемнело, а дневной свет необходим присяжным, чтобы как следует осмотреть тело [6].
Мистер Хайндман понимал, что скорость была крайне важна не в последнюю очередь потому, что останки Джорджа Литтла можно было перенести или подготовить к захоронению только после окончания коронерского суда. Следующим днем была суббота, и коронер должен был провести свои слушания в течение сорока восьми часов после получения извещения о скоропостижной смерти, однако в воскресенье проводить какие-либо судебные заседания запрещено. Поэтому решение было простым: коронерский суд должен был состояться на следующий день, в полдень. Мистер Хайндман уже составил мысленный список задач, который теперь с некоторой срочностью передавал своему помощнику. Ему нужно было узнать имена всех, кто заходил в кабинет кассира в последний день, когда его видели живым; всех, кто жил в этом здании или приходил туда на ночь; всех, кто присутствовал при взломе двери и обнаружении тела. Если они располагали какой-либо полезной информацией, то под страхом уголовного преследования должны быть вызваны для дачи показаний. Коронеру также потребовались два хирурга для проведения профессионального вскрытия трупа и определения причины смерти. Затем, разумеется, необходимо было найти присяжных и достаточно просторную комнату, чтобы вместить всех желающих. Помощник записал все эти требования и поспешил приступить к работе. Ночь предстояла долгая.
3Суббота, 15 ноября
Обозначив, что коронерский суд состоится в субботу в полдень, коронер упустил из виду одно важное обстоятельство. На железнодорожном вокзале есть власть, которая выше даже Ее Величества Королевы, власть более святая, чем Священное Писание, и более капризная, чем погода. Эта высшая инстанция – железнодорожное расписание, документ, который одновременно является предсказанием и обещанием, предположением и откровенной ложью. Расписание управляет Бродстонским вокзалом с произволом тирана, диктуя действия своих подданных и сбивая их планы.
Именно оно отложило момент торжества правосудия, поскольку за несколько минут до полудня первый экспресс дня, отправившийся в 08:50 из Атлона, прибыл на платформу. Двери вагонов распахнулись еще до того, как он с визгом остановился, и пассажиры сгрудились на платформе, нетерпеливо ожидая возможности заняться своими субботними делами в столице. В билетном зале они столкнулись с разношерстной толпой полицейских, офисных служащих, рабочих и, чуть поодаль, группой людей в траурных одеяниях. Последними были участники коронерского суда, ожидавшие допуска в помещение на первом этаже, где должно было состояться слушание. Шум и неразбериха продолжались еще несколько минут после открытия дверей, и, чтобы заседание прошло достойно, мистер Хайндман подождал, пока стихнет последнее эхо.
Импровизированный суд, на котором он председательствовал, организовали в конференц-зале – самом большом из всех, что были в распоряжении на Бродстонском вокзале. В отличие от остальных помещений, открытых для общественности, там были дорогие ковры и высокие потолки, а также деревянная отделка. В этом зале еженедельно проходили совещания директоров компании, а также выступали крупные инвесторы и представители власти.
Мистер Хайндман не привык к столь роскошному интерьеру. В Дублине еще не было специально построенного коронерского суда; при получении сообщения о скоропостижной смерти тело обычно отвозили в ближайший паб и укладывали в ожидании коронерского суда, который проводился в тот же день. Благодаря недавним изменениям в законодательстве владельцы пабов не имели на этот счет права голоса: они были обязаны закрыть свое заведение до окончания заседания или согласиться на крупный штраф в размере сорока шиллингов. Они не получали никакой компенсации за упущенную выгоду, хотя временное присутствие трупа в помещении могло нанести ущерб их бизнесу на несколько дней или недель вперед.
Такие слушания по очевидным причинам часто носят неформальный характер, и, учитывая степень интереса к этому делу, было удачей, что на станции имелось помещение, столь хорошо подходящее для этой цели. Коронер расположился перед окнами в дальнем конце комнаты за тяжелым дубовым столом, который обычно занимал центральную часть помещения. Вдоль одной из боковых стен были расставлены стулья, на которых могли разместиться двенадцать присяжных. В передней части зала, ближе к коронеру и лицом к нему, сидел Джон Эннис, председатель совета директоров Midland Great Western Railway, в сопровождении шести директоров компании и ряда других официальных лиц, включая мистера Бозира. Позади них находились несколько родственников Джорджа Литтла мужского пола – его мать и сестра остались дома. В зале было всего несколько десятков стульев, поэтому большинство зрителей стояли. На небольшом свободном пространстве рядом с дверью расположилась компания из полицейских констеблей и детективов: констебли в уставных шлемах и застегнутых на все пуговицы синих мундирах, детективы – в штатском.
После приведения присяжных к присяге мистер Хайндман произнес короткую мрачную речь, в которой объяснил цель дневного заседания и подчеркнул серьезность решения, которое предстоит принять. Первая и самая важная задача присяжных была наименее приятной. Принципиальным для самой природы коронерского суда было то, что он проводился super visum corporis – юридическая фраза, как пояснил коронер, означающая «после осмотра тела». Прежде чем выслушать какие-либо показания, они должны были сами увидеть мистера Литтла, а потому двенадцать человек сопроводили мистера Хайндмана наверх, чтобы выполнить эту обязанность.
Задвигались стулья, и полицейские, стоявшие у дверей, посторонились, чтобы пропустить присяжных. Импровизированная процессия с мистером Хайндманом и его секретарем, шедшим сзади, прошла через кассовый зал и поднялась по парадной лестнице в кабинет кассира. Их визит был кратким: хотя осмотр тела и требовался по закону, эта процедура быстро превращалась в пустой ритуал, пережиток средневековой практики. Присяжные мало что узнавали из осмотра окровавленного трупа, кроме того, что человек мертв, а определение причины смерти уже не входило в их компетенцию. Эта задача возлагалась на медицинских экспертов – хирурга и врача, которые уже стояли в коридоре и ждали, когда их оставят в покое, чтобы они могли приступить к вскрытию трупа. Одним из них был Венсли Дженнингс, оправившийся от пережитого накануне шока и, к общему удивлению, вызвавшийся помочь в проведении вскрытия тела своего двою