– Эх, комиссар, мне чертовски не повезло в ту ночь! После женщины, которую я принял за Адию, вошёл кто-то ещё. Но я не видел вошедшего. Я спрятался за старым комодом, чуть было не отдавив хвост коту. Хорошо, что он меня не выдал своим шипением. Я только увидел тень, которую отбрасывало ружьё – и после этого такой грохот был, будто десяток снарядов разорвался прямо передо мной! Палили, как на 14 февраля в двадцать девятом – я в кино видел такое. Ну а дальше что я мог сделать? Как только всё стихло, двери закрылись, я и через окно выскочил.
– Как ты покинул особняк? Перелазил трёхметровый забор?
– Нет, он был открыт.
– Любопытно, чем глубже в лес, тем больше… скелетов. Франк, старуха не давала тебе никаких особых поручений по дому?
– Особых? Один раз нужно была залатать текущую крышу на чердаке, покрасить лаком комод от когтей кота в её комнате. Правда, пару раз она велела ехать с ней на старое кладбище.
– Зачем? Обустраивать себе местечко?
– Я жалею, что не закопал её там! Да, наверное, что-то вроде того, как раз нужно было залить бетоном плиту в одном склепе.
– Чьё пристанище?
– Я не очень-то рассматривал, что там было выцарапано, это была уже вторая половина дня, вечерело. Но видел портрет женщины, и рядом с ней – какого-то мужчины. Но на проходной я тайком услышал, как охранник болтал со старухой. Оказывается, она бывала там каждое второе воскресенье месяца, хотя дома об этом никому не говорила.
Конте призадумался.
– Моро, ты когда ошивался там, на чердаке, ничего не замечал?
– На чердаке? Да нет, особо ничего, кроме этого зверя, Мишу или Миши, как там его. Ну и разве что… сундука со старьём, всякие шляпки, перья, тряпки какие-то. Была ещё одна коробка с женской одеждой и всякими дешёвыми побрякушками. А что? Это важно?
Пристав начал греметь ключами, напоминая, что время неизбежно подходит к концу.
– Слушай сюда, Франк: ничего никому ни при каких обстоятельствах не подписывай и боже упаси не сознавайся в чём-либо даже под дулом пистолета! За Адию не переживай – они ничего ей не сделают, я и твой детектив позаботимся о ней. Осталось ещё чуть-чуть, какая-то четверть шага и вскоре со всем будет окончательно покончено. Всё понял?
– Комиссар, вы и сами сказали, что у меня было весёленькое прошлое. Мне не страшны ни пытки, ни угрозы. И если вы обещаете защитить Адию, я доверюсь вам!
– Всё, что ты мне сейчас рассказал только между нами. Никто, ни Лашанс, ни прокурор, ни президент республики, ни одна душа не должна об этом знать. Особенно о чердаке и ваших похождениях по склепам. Хорошо меня понял?
– Могила!
В КАБИНЕТЕ ЛАШАНСА
До прихода Лашанса Адия держалась скромно, и была явно напугана. Мадемуазель Дюкетт знала её предысторию от комиссара, потому считала своим долгом её поддержать, и сварила свой фирменный кофе.
– Вы такая бледная, ну просто белее молока. Выпейте кофе, успокойтесь! У комиссара Конте всё под контролем, он не даст вас в обиду, как и я. И не бойтесь вы этого напыщенного фазана! Он не посмеет в моём присутствии вольностей и давления на вас оказывать не будет. Пейте кофе, пока он горячий!
Мадемуазель Урфе смогла улыбнуться. И если бы не согревающий кофе Дюкетт, то Адия бы вовсе растворилась в воздухе от страха и морального истощения.
– Спасибо, вы очень добры, мадемуазель Дюкетт. Я хотела сказать комиссару, но не успела…
– Не беспокойтесь, Адия, вы можете сказать мне обо всём!
– Франк не убивал! Он не убийца! – говоря это, у Адии накатили слёзы и руки охватило дрожью.
– Конечно не убийца, тут и думать нечего! Комиссар и так это знает. Успокойтесь, вытрите слёзы, вы должны быть стойкой и не показывать слабости перед этим общипанным… то есть, инспектором Лашансем. Соберитесь, Адия, ради вашего друга! Хотя что-то подсказывает мне, что он намного больше для вас значит, нежели просто друг?
– Вы правы, – кивнула Адия. – Мы собирались обручиться. Мадемуазель Дюкетт, если бы не убийство Елены, мы бы сбежали вместе в Париж. Мы условились с Франком накануне, он говорил, что достанет деньги для нас. А если он что-то говорил, то всегда, обязательно всегда выполнял!
Дюкетт сочувствовала Адие, но это пресловутое женское любопытство не позволило ей смолчать.
– Адия, если вы правда его любите, найдите в себе силы дать отпор этому идиоту в форме. Комиссар вам дал инструкции – мало, но по делу. Выполняйте, спасёте и себя и свою любовь. Ничего ему не рассказывайте, если что – падайте в обморок, я подстрахую! Чего вы так боитесь?
– Я даже не знаю, чего, наверное, я просто привыкла бояться… Год за годом проходил в стенах этого старого дома, на побегушках у злобной жадной старухи. Мадемуазель Дюкетт, вы себе даже представить не можете, как это страшно! Страшно, что вся жизнь может пройти в подобном мраке, без единого лучика солнца. И для меня теперь стало понятно, от чего люди чаще всего страдают – от ожидания. Да, мадемуазель Дюкетт, от ожидания того светлого и прекрасного, от надежд, которые разрушаются с каждым днём. Когда в моей жизни появился Франк, я впервые почувствовала, что живу! Живу, представляете, мадемуазель Дюкетт? Будто до этого и не было ничего. Ни неба, ни солнца, ни цветов, ни полей, ни даже целого мира…
Чем больше Вик слушала хрупкую Адию, тем больше она ощущала подавленность и какую-то горечь. И это была далеко не зависть. Это был привкус тех самых разрушенных надежд.
– Простите меня, Адия, за мой вопрос, но… Вы уверены, что это искренне по отношению к вам? Простите, если мой вопрос покажется вам нетактичным…
– Нет, что вы! Вы задали вполне разумный вопрос. Но к своему стыду, я даже не знаю, что на него ответить. Мадемуазель Дюкетт, вас когда-нибудь будил запах сирени, цветы которой выросли лишь для того, чтобы кто-то собрал их специально для вас? А кто-нибудь носил вас на руках по длинной лестнице наверх лишь потому, что вы набегались за весь день и немного устали? Кто-нибудь называл вас ласково Дюймовочкой, даже если вы больше похожи на маленькую тряпичную куклу? И так я могу перечислять до бесконечности. Всё, что у меня есть, это чувства в моём сердце. И если мне хорошо, то должно быть, я уверена.
У Дюкетт защекотало в горле – да, она расчувствовалась и почти пустила слезу. Несомненно, ей было жаль Адию, но не так сильно, как себя. Она проклинала тот день, когда впервые взглянула в его сторону…
– Послушайте, посмотрите на меня: никто вас не даст в обиду. И я в том числе. Не бойтесь этого инспектора, он… да он полный ноль! Наручники вам не наденут. Не переживайте, Адия, я ни на минуту не оставлю вас на допросе, и при мне он не посмеет вести себя по-скотски! Главное, чётко помните, что сказал вам комиссар Конте: на любой компрометирующий вас или вашего жениха вопрос отвечайте коротко – «не помню» или «не знаю». Ещё не было ни одного случая, чтобы за плохую память кого-либо отправили на скамью подсудимых или уж тем более на гильотину.
Итак, пошёл отсчёт шести минут и тридцати пяти секунд. В кабинете Конте коршуном держала осаду Дюкетт, не спуская глаз с запуганной Адии. К тому же, Вик была готова выцарапать глаза Лашансу за его вероломство. И если Адия была Дюймовочкой, то сегодня Дюкетт превратилась в настоящее чудовище, извергающее огонь и молнию.
Вот и явился он – инспектор Маттиа Лашанс. Как всегда, с иголочки, в идеально выглаженном костюмчике и удачно подобранном галстуке. «Посмотрите только на него, явно же отоспался, выглядит как… первоклассная сигара! В то время, как я и глаз не могла сомкнуть уже вторую ночь! Подлец!», сетовала про себя Вик, незаметно подправив взлохмаченный пучок – на его фоне нужно было выглядеть не хуже.
Лашанс вошёл в кабинет, словно ни в чём не бывало. Особо не взглянул в сторону Дюкетт, так, лишь бросил отстранённо, и сразу занял место за столом комиссара.
– Что ж, мадемуазель Урфе. Давайте восстановим события той ночи, когда была убита Елена Жако. – непринуждённо, без спешки начал Лашанс, не отводя глаз от бумаг.
Вик стояла руки в боки напротив в углу, чтобы наблюдать за двоими и в случае чего броситься с кулаками на врага. Адия украдкой глянула на неё, и Дюкетт отрицательно махнула головой.
– Я… Я не помню… – замялась Адия.
– Не помните? – слегка усмехнулся Лашанс. – Отчего же у вас такая короткая память, а, мадемуазель Урфе?
– Я правда ничего не помню, инспектор Лашанс. Я не выходила из своей комнаты. – чуть увереннее ответила Адия, не забывая поглядывать в сторону Дюкетт. Пока что, Вик была довольна ученицей.
– Ах так? Значит, вы не отрицаете, что были дома. Это уже что-то.
Адия занервничала, что совершила ошибку, но Дюкетт подала ей знак, что всё в порядке. Допрос продолжался…
– Мадемуазель Урфе, что вам известно об орудии преступления, которым была убита Елена Жако? Я говорю о двуствольном ружье бельгийского происхождения фирмы «Лепаж» XIX века.
Адия слегка вошла в ступор.
– Что из-звестно? Да ничего…
– Вы видели это ружьё в доме?
– Да…
– Прошу, говорите громче.
– Да, видела.
– Вы когда-либо им пользовались?
В ход пошла тяжёлая артиллерия – вмешалась Дюкетт:
– Инспектор Лашанс, вопрос некорректен. Ружьё весит больше, чем она. Будьте добры, задавайте уместные вопросы, мы здесь не оперетту разыгрываем!
– Хорошо, коллега, я учту. – невозмутимо ответил Лашанс. – Мадемуазель Урфе, вы слышали выстрел в ночь на пятое января в районе трёх часов ночи?
– Я не помню… Наверное, как и все.
– Наверное? Ваша комната смежная с комнатой убитой, я не думаю, что вы могли ничего не слышать. Хорошо. Когда последний раз вы видели покойную?
– Той ночью. Перед сном я принесла ей отвар эвкалипта и поставила на прикроватный столик, как и всегда.
– После вас кто-нибудь заходил в её комнату?
– Я думаю, что нет…
– Мсье Моро угрожал мадемуазель Елене Жако?
– Мне об этом ничего неизвестно.
Адия глянула в сторону Вик, и на этот раз Лашанс заметил эти невербальные манёвры. Но решил не пресекать этого, а быть проворнее. Сбавив напор и смягчив тон, он был подобен лису, заговаривавшему зубы маленькой темноволосой птичке.