– Ровенна, ты не занята? Уделишь мне пару минут?
– Слушаю, говори. – деловито ответила она, копируя своего отца.
– Завтра я подам на развод. Этот абсурд слишком долго затянулся.
Она ехидно засмеялась, не отвлекаясь от своих ресниц.
– А как же подвенечные клятвы? – конечно, это был лишь сарказм с её стороны.
– Они теряют силу в свете добрачных договорённостей, дорогая жёнушка.
– Эрцест, это были условности.
– Условности? Как же ты быстро забыла, дорогая моя! Это не по-джентельменски напоминать о таких вещах, но правильнее будет их озвучить. Я искал защиты от этой старухи, которая грозилась лишить нас крова. Я был без работы, образования, наследства и иных сбережений. Моя сестра была больна, я тайком продавал книги из нашей библиотеки чтобы покупать ей лекарства и приглашать врача украдкой, когда эта ведьма спала. Ты в свою очередь, хотела свободы от контроля отца-тирана. Эту песенку ты пела мне вплоть до нашей свадьбы. И я тебе верил. Верил, что ты была в таком же положении, как и я, что ты жаждешь быть свободной и счастливой. Как же глупо я ошибался… Я столько раз предлагал тебе уехать, мы ведь могли начать вместе сначала, да, мы бы не жили в роскоши, по началу было бы тяжело. Но разве плодородные поля или цветочные сады вырастают сами по себе? Когда я осознал, насколько был обманут, я ощутил, как закрылась железная пасть капкана.
– Я думала, ты говорил это в шутку.
– В шутку? Ты забыла, Ровенна, разве ты забыла, как плакала у меня на плече? Ты забыла обо всех тех откровениях и признаниях, о наших клятвах, ты ведь обо всём забыла! Для тебя превыше всего были деньги. Этим ты напоминаешь мне Елену. Такая же расчётливая, скупая и чёрствая. Ты не захотела менять богатство на свободу, Ровенна.
– Тебе нужно было стать оратором, Эрцест, выступать где-нибудь за трибуной. Я всегда меркну на твоём фоне, мне не по силам так красиво и животрепещуще говорить. Упрекая меня, ты забыл о себе. Ты говорил, что просишь моей руки по любви.
– Во имя любви, Ровенна, ради которой мы должны были пройти ещё длинный и тернистый путь. У нас была надежда обрести эту любовь. Тогда я говорил правду, я не любил тебя до брака и не смог полюбить после.
– Не смог или не захотел? Знаешь, хоть ты и обвиняешь меня в скупости и чёрствости, но ты не перечил, когда брал деньги от моего отца-тирана. Не хочу казаться ещё и злобной в твоих глазах, но твои обвинения однобоки, Эрцест.
– Да, я благодарен тебе и твоему отцу, что вы помогли сохранить крышу над моей головой и помогли с лечением моей сестры. Он помог мне получить образование и профессию, которой владел в совершенстве мой отец, но я не смог пойти по его стопам. Я не могу жить в нелюбимом доме с нелюбимой мне женщиной, Ровенна. Прости, но я действительно так больше не могу. Я не буду нанимать адвокатов, не буду просить раздела какого-либо имущества. Мне ничего не нужно, даже этот дом. Всё что я хочу, это чтобы каждый пошёл своей дорогой.
Ровенна услышала то, чего боялась больше всего услышать и чего никак не могла допустить… "Крайние меры, лишь крайние меры помогут в такой патовой ситуации", думала она. Помогут ли?
Дождь усиливался, а дом на Кипарисовой Аллее стремительно пустел. На этот раз она покинула его под кровом ночи…
А ЧТО У КОНТЕ?
Утром, заглянув в участок, Конте на самом деле был рад застать там Дюкетт, которая нашла в себе силы продолжать работать дальше.
– Вик, а что там принёс секретарь того фазана, как ты его называешь?
– Да ничего особенного. Я даже не смотрела. Скорее всего, протокол со вчерашнего допроса.
«Мы договаривались без всяких протоколов», подумал про себя Конте. С удивлением комиссар действительно обнаружил нечто другое…
– Сегодня опять оставляю тебя за старшего, Вик.
– Уезжаете?
– Да. Кажется, я меняю своё мнение по отношению к фазанам. Что и тебе советую.
На лету набрасывая на себя пальто, Конте буквально выскочил из участка, оставив Дюкетт недоумевать: пора ли начинать топить лёд?
И СНОВА КИПАРИСОВАЯ АЛЛЕЯ…
На ходу остановивший такси, Конте с ветерком добрался к несчастному дому в кипарисах. Успел, как чувствовал, ведь чуть было не разминулся с Урфе.
– Эрцест! Вы случайно не в участок торопитесь?
– Конте, Жофруа сказал, что вчера после допроса Адия приехала на какой-то машине. Она ничего никому не сказала, утром взяла пару вещей и уехала. Я не знаю, что и делать, она может быть в опасности!
– Стойте, остановитесь. Вчера я самолично распорядился, чтобы её отвезли домой.
– Конте, вы уверены, что с ней всё в порядке?
– В полном порядке. И я уверен, что она дома.
– Но её нет дома, объясните толком, что происходит?
– Я же не сказал, в чьём именно доме! Успокойтесь, Урфе. Поживёт день-другой в безопасном месте, смена обстановки всегда на пользу.
– Конте, ей что-то грозит?
– Ничего кроме назойливого давления со стороны наших доблестных органов. А вы, мой друг, где блуждали?
– В поисках своей жены, вчера она исчезла, не вернувшись даже ночью.
– И что же? Нашли?
– Нашёл, она разорвала повестку в клочья. Конте, я могу съехать отсюда?
– Ваше право.
– Спасибо, вы развязали мне руки.
– Где Жофруа?
– Возится в саду. Позвать его?
– Нет. Я прогуляюсь пока по дому, если вы не против.
– Ваше право! – засмеялся Эрцест, почувствовал первые ноты свободы.
«Скорее моя обязанность», подумал про себя Конте и отправился прямиком на чердак.
На лестнице опустевшего дома комиссару встретился один из его старейших жильцов – кот Мориез. Этот пушистый охотник прищурился и немного напрягся при виде постороннего. Но сфокусировав зрение, узнал комиссара, выпрямил хвост трубой, и бросился ему под ноги, заливисто мурлыкая.
– Ну что, старый охотник? Ещё чью-нибудь тушку притащил? Жмуришься, эх, старый ты пройдоха! Жаль, что у меня нет браслетов тебе по размеру, бандит хвостатый. Ладно, некогда мне тут с тобой умиляться, пора выпустить на свободу одну заточённую в клетку птичку.
Потрепав кота по тёплой пушистой макушке, комиссар наконец добрался до чердака. Мориез ещё какое-то время не давал ему проходу, но вскоре, словно по щелчку, свернулся калачиком в уголке.
На пыльном дощатом полу чердака можно было рисовать картины – кажется, там не прибирались ещё с девятнадцатого века. Пару шагов, и Конте упёрся в довольно увесистый вазон с низкорослой, но довольно коренастой оливой. Блекло-серые листья были свиты в рожки, вероятно, от недостаточного освещения и постоянной сырости, сам ствол оброс буграми и какими-то неровностями, а под кроной выпячивался меховой комок. Это и был Миши. Маленькое существо, покрытое мехом, напоминало безмолвного серафима на алтарных фресках соборов. Конте обошёл его со всех сторон, подойдя почти вплотную, и даже пытался проверить, дышит ли эта Божья тварь или уже давно превратилась в завяленное чучелко? Оторвав серый листок, он приблизил его к большому, чёрному, словно натёртому носу медведя – дышит!
Короткие, но сильные лапки с длинными, чёрными когтями цепко держались за ствол. Аккуратно, едва касаясь, комиссар провёл пальцем по шерстинкам зверька – чудо, он сморщил свой лакированный носик и приоткрыл малюсенькие глазки, походившие на пару хрустальных бусин оттенка крем-брюле. Миши оттопырил большие ушки-кармашки, подтянул заднюю лапку к туловищу, зевнул, показав розоватое нёбо и… откинулся на спину, на сцепленные между собой сухие ветви, покачиваясь, словно в гамаке. Право, это зрелище заставило Конте наблюдать за медведем с небывалым интересом.
«Так вот ты каков, медведь Миши. Бедолага, тебе бы в самый раз почивать на родине, в тени эвкалиптов и каких-нибудь баобабов. В целом, пассивное и унылое существо, сродни моего секретаря. Но этот в отличие от Карреля хотя бы милый». Миши изредка моргал, медленно поворачивая головой по сторонам. Внезапно медведь вытянул шею, и приподнялся, оглядываясь по сторонам. Увидев искомое, он медленно, подобно удаву, растянулся по стволу, оставив задние ноги у кроны, а передние жадно потянул к тарелке с эвкалиптом, стоявшей на грунте оливы. Наконец, Миши принялся пережёвывать первую порцию ужина, издавая приятный, смачный хруст.
«А вот и твой ужин – суповая тарелка, набитая этой вонючей осокой. Ладно, приятного аппетита, Миши, не смею больше мешать».
За вазоном был старый, слегка приоткрытый сундук. Откинув его крышку, Конте рассмотрел различные старые тряпки и уже померкшую от времени бижутерию, а также прочую дребедень – всё, как и говорил Моро. Немного порывшись в старье, комиссар наткнулся на нечто интересное аж на самом дне сундука. Хороший улов – это было тот самый бельгийский «Лепаж».
Комиссар достал увесистое ружьё.
– Порох… Порох-порох. Да он был в ходу. Как интересно… Да заходите уже, не стесняйтесь, хватит дышать мне в затылок. Это я у вас в гостях, а не вы у меня.
Чутьё не подвело Конте: он был там не один. Жофруа с виноватым видом выглянул из-за угла.
– Вы очень, правда, очень умный! Теперь вы обо всём знаете.
– Не очень умный, есть кое-кто поумнее. Так ведь, Мориез?
Кот Мориез сверкнул своими пронзительными глазами, словно понимая, что о нём говорят.
– Несомненно, он умнейшее существо. Простите меня, мсье Конте, за это плутовство. Вы понимаете, это было вынужденно, даже после её смерти. Разыгрывать на протяжении десятилетий эту клоунаду было не просто, а для правды оказалось слишком поздно.
– Для правды никогда не бывает поздно, Жофруа. Я буду называть вас этим именем, чтобы лишний раз не компрометировать и не сыпать вам соль на рану. А ведь она так и не зажила, даже спустя все эти годы. Помимо Мориеза, мне помогли ваши книги. А точнее то, что помогло мне удостовериться в том, что вы их читаете. Свёрнутое полотенце – вы подкладывали его в щель между полом и дверью, чтобы никто из жильцов дома не видел горящий по ночам свет.
Жофруа улыбнулся и присел на край вазона, рядом с чавкающим Миши.