Вика подумала: «Должно же быть что-то у нас с Андреем напоследок. Хоть краткий разговор. Она должна бы прошептать: «Извини меня» или «Я все потом объясню». Он должен был бы ответить, чтобы она заткнулась. Или признаться, что все и так знал. Но она не сказала ничего, ей было не до того, и он тоже молчал. О чем думал Андрей, сидя на диване и глядя в пол, доподлинно никому не известно. В протоколах следственного дела это никак не отображено. Хотя бы один прощальный взгляд, хотя бы одно слово. Но она не коснулась его плеча, проходя мимо, он так и не поднял на нее глаза.
А нарочито оживленный Кирилл охотно отвечал на вопросы, и все приговаривал: «Подрались, бывает». Андрей сидел неподвижно, и растормошить его не мог никто, как ни старался. «Мы пили. Потом стали спорить. Потом я напал на него». Андрей механически повторил то, чему его учили, но потом снова ушел в себя. «Что вы мучаете пьяного человека? — одергивал Кирилл полицейских, пока докторша просила его не крутиться. — Проспится и потом все расскажет». Те обменялись многозначительными взглядами поверх его головы.
Их увезли на разных машинах: Андрея — на полицейском уазике, в котором была отгороженная решеткой кабина, Кирилла — на скорой. В салоне, где его положили на кушетку и навесили на него мешочек-капельницу, Кирилл, державшийся одним усилием воли, наконец обмяк. Стал заговариваться, прикрыл глаза. Сказал ей снова: «Купи обогреватель», хотел показать, что не теряет связи с реальным миром.
Лицо у докторши больше не было веселым. Хмурясь, она впрыснула в мешочек из шприца что-то прозрачное и поморщилась, когда измерила пациенту пульс. Кирилл потерял сознание, и как ни вкалывали ему что-то озабоченные врачи, в себя не приходил.
В больнице доктор бросил на ходу: «У него задета печень. Потерял много крови, но некроз еще не начался». — «Я могу стать донором, я его сестра, — она затрусила за ним, — возьмите часть моей печени». Но доктор покачал головой и, кажется, даже улыбнулся: «Деточка, это не тот случай, когда нужен донор. Вы очень заботливая сестра, но сейчас просто посидите спокойно». Сжалившись, он притормозил, взял ее за руку, пытаясь успокоить. «Да у вас жар, — удивился он, — дать вам парацетамол?» Выдернула руку. Издевается он, что ли? При чем тут парацетамол? Она сидела рядом с глухой электронной дверью операционной, проникнуть за которую не было никакой возможности.
Пробегавшие мимо врачи, на которых она делала стойку, не останавливались, в разговоры не вступали. Помолиться бы, но молитв она не знала. Так прошло два часа. Наконец из реанимации донесся глубокий вздох. Вздох облегчения Вселенной. Еще никто не вышел к ней и не потрепал ободряюще по плечу, но она уже знала — Кирилла спасли. Она встала, чтобы встретить вышедшего к ней врача.
… «Ну вот. Стоило написать, что меня лихорадит, — и правда залихорадило. Все наши слова материальны, это правда. У исполнительницы Вселенной огромные уши и совсем нет юмора, она расслышит любую твою просьбу и выполнит ее досконально, и плевать ей, что ты шутил. Только простуды мне не хватало. Тут болеть нужно или чем-то серьезным, чтобы забрали в больницу (тогда, считай, ты попал на курорт), или вообще ничем. Простуда — только лишние мучения безо всяких поблажек. Но за меня ты не беспокойся, я выносливый.
Написал «не беспокойся». В своем ли я уме? С чего это ты будешь обо мне беспокоиться? Кое в чем признаюсь: я полюбил болеть, когда жил с тобой. Ты всегда становилась такая ласковая, стоило мне закашлять или начать сморкаться, сразу же укладывала меня в постель. Иногда я специально преувеличивал болезнь, чтобы вызвать сочувствие. Ты никогда не боялась подцепить мою заразу. Признайся, тебе нравилось, что я становлюсь беспомощным, как котенок, нравилось обо мне заботиться? Ты не ходила на работу, отговариваясь тем, что тебе нужно подносить взрослому лбу чаек с медом. Как прекрасны были для меня эти дни.
Как так вышло, что стоило заболеть тебе, меня не было рядом? Я сам себя часто допрашиваю, как судья. Верни меня сейчас назад в тот день, что бы я выбрал — поехать домой с этими апельсинами, чтобы позаботиться о тебе (а значит, и остаться в неведении), или все-таки узнать правду? Вопрос сложный, господин судья. Задайте мне его попозже. Поначалу я, конечно, был уверен, что хотел бы все узнать! Да я просто упивался своим страданием. Серьезно, мне еще мало было. Но время шло, и в конце концов я решил, что лучше все-таки было бы жить в неведении. Я бы ходил в дураках, но зато ты была бы со мной. Что прикажете делать, если время, проведенное с тобой, было лучшим в моей жизни? А быть дураком не такое уж большое горе, если честно. В общем, господин судья, считайте меня слабаком, ненормальным, но если вы можете вернуть меня в тот день, то, пожалуйста, верните. Я все исправлю.
Я-то, конечно, тоже хорош. Кое-что можно было и заметить. Были звоночки, были, и я, грешен, не придавал им должного значения. Сейчас я уверен, что и все мои друзья догадывались. Я думал, они просто тебя и Кирилла недолюбливают, морщатся, потому что вы кидаете людей на деньги. Но сейчас мне кажется, что взгляды, которыми они обменивались, были наполнены совсем другим смыслом. Честно — да, я дурак.
Когда я стоял в прихожей, я готов был проглотить гадости, которые Кирилл про меня говорил! Что уж там, я даже частично признавал его правоту. Я был пристыжен. Захотелось дать вам шанс прекратить этот разговор, и я закинул в комнату апельсин, мол, предупреждаю — сейчас я войду!
И вот что тебе еще нужно бы знать. Раз уж все произошло так, как произошло, пленку назад не отмотаешь — я не жалею, что ранил Кирилла. Мне плевать на него, на то, что он там думает и чувствует. Да мне вообще жаль, что он не умер! Этот секретик я сохранил, Вика, только потому, что это — твой секретик. Твое имя, а не его, я не хотел смешивать с грязью. Пусть Кирилл не считает мой срок извинением за нанесенные раны!
Удивительно, как все и всегда велись на подбородок этот его квадратный, на широкие плечи. «Он простоват, — говорили, — но настоящий мужик». Но нутро у него не мужское. Крысиное нутро, трусливое. Все у него всегда было — мелко, подло. Подрезать водителя-лоха, подбородком своим мужественным перед ним покрутить и развести на деньги, вот и вся его мужественность. А потом купить на отнятые бутылку вискаря и учить всех, как «делать бизнес». Как он на тебя, Вика, такое влияние оказывает? Как тебе-то глаза застило? Ты вечно говорила, что он папу тебе напоминает. Да он карикатура на отца. Тот — яркой был личностью, большими делами ворочал. А сын — мелкий рэкетирчик, ему до папы как до луны пешком. Тебе, моя умная головушка, следовало бы больше понимать: ты не видишь очевидного. Извини, что так грубо, но я, в конце концов, претерпел из-за тебя некоторые неудобства.
P. S. И все-таки дорого бы отдал, чтобы понять, зачем тебе это было нужно. Ведь ты меня любила. Любила, я знаю. До завтра».
Услышав, что к нему приехали на длительное свидание, он испугался не на шутку. Вот ты и допрыгался, сказал он себе. Сделала тебе Милка-Кормилка сюрприз. Как ты ни просил ее, чтобы не приезжала без разрешения, влюбленная баба поступила по-своему. Намылась, набрилась, набила авоську пирогами, попросила отгул на работе и села в поезд. Спасибо-то, конечно, ей спасибо, но предупреждать надо. А он вот категорически к встрече не готов. Дело даже не в том, что на губе выскочила подлая болячка. Просто нужно ведь хоть как-то настроиться. Это в переписке он ас, а что делать на тюремном свидании, даже и не знает. Он бы хоть мужиков порасспрашивал, что да как, которые опытные. Господи, он бы исподнее поменял, если бы знал. Неудобно получается, бельишко-то у него не ах. Ладно, делать нечего. Жаль, конечно, будет, если Милка разочаруется в нем, но будем честны, сильно улучшить свой внешний вид он вряд ли бы мог. Тюрьма и есть тюрьма. Не выгорит, значит, не выгорит.
Одернул куртку и под гиканья и гогот пошел за вертухаем в комнату свиданий. А ноги-то дрожат, натурально дрожат. Болячка на губе, которая с утра казалась совсем небольшой, кажется, вспухла так, что скоро голову перевесит. Волосы нужно оправить, хотя было бы что оправлять. Попробуем смутить ее пронзительным взглядом. Сесть напротив нее и смотреть долго-долго, не говоря ни слова и не отводя глаз. Мол, убит твоей красотой, милая. Да что там, он и правда может умереть от ее прелестей, сколько он уже живой женщины не видел? Что уж говорить, сюрприз она ему сделала на славу. Но все равно придется попенять ей, чтобы больше так не делала.
Может быть, глаза у него в тюрьме немного и сдали, но в том, что он не узнал ее с первой секунды, не их вина. Прежде всего бросились в глаза светлые, завитые в небрежные пружинки локоны, симметрично уложенные по обе стороны пробора. Потом постукивающие по столу аккуратные бледно-розовые ногти. Потом только взгляд охватил ее целиком. Повзрослела. Не в том смысле, что состарилась или морщинки появились, а повзрослела внутренне. Когда возраст в глазах. Глаза у нее прежде были любопытно-веселые, наивные. Все, что ей было непонятно, казалось ей приятным сюрпризом, на все она готова была взглянуть с восхищением. Теперь же он видел настороженные, оценивающие глаза. Хотя какого взгляда он ждал после того, что между ними произошло? На ней было что-то светлое, даже на вид мягкое, вероятно, дорогое. Серьги покойно висели маленькими жемчужными гирьками. Губы она тоже намазала чем-то деликатно-бледным. «Она как невеста», — почему-то пришло ему в голову. Это из-за ее нового колера. Вся она теперь какая-то перламутровая, нежная, едва ли не бесцветная. Разве была у нее такая белая кожа? Она вводит его в заблуждение этими своими светлыми красками или он стал ее забывать? С носом явно поработали врачи. Исчезла едва заметная горбинка, которая вкупе с черными волосами придавала ей цыганистости. Где ее боевой дерзкий вид? Где губы, всегда напряженные из-за того, что им не терпится улыбнуться? Эта хрупкость, чуть ли не слабость — откуда все это? Неужели одна только светлая одежда и волосы способны сделать из боевой девчонки царевну Несмеяну? Нет, что-то поменялось внутри ее. Изменения ей идут, спору нет, но, продвинувшись на шкале красоты, Вика потеряла какую-то часть себя. Очень важную часть. Сменила масть с роковых пик на червы, а то и на бубны.