«А какие вообще планы?» — солидно спросил Золотые Руки, и он лишь неопределенно помахал рукой, проглатывая водку и тем самым выигрывая время. «Я собираюсь заново по частям собрать свою жизнь и стать достойным общества, которое дало мне второй шанс» — такого ответа от него ждут? Ответил сухо: «Осмотрюсь сперва, в себя приду, а потом буду искать работу». Золотые Руки одобрительно кивнул, но бутылку, которую уже над рюмкой занес, попридержал, произнес многозначительно: «А что осматриваться-то? Ты с этим не тяни. Могу тебя пристроить к другу, он строит дачные времянки и туалеты, на судимость не посмотрит» — и только потом налил.
Не поставить ли его на место? Интересно, что будет, если сказать ему правду? «Я, папенька, решил, что лучше по вашим стопам пойду. Познакомился с недурственной телкой и собираюсь сесть ей пока на шею, а дальше как получится. И буфера у нее что надо, и собственная квартира, и работа имеется. Да вы и сами меня понимаете, ведь тоже переехали к маме на все готовенькое, к паровым котлетам и немаленьким сиськам. Но вы не думайте, я своей тоже розетку починю и прокладку на кране поменяю, чтобы про меня не думали, что я нахлебник».
В тюрьме он так хотел хорошего, качественного алкоголя, и что вышло, когда он до него дорвался? Почему водка так мстительно и подло дала под дых? С безумной надеждой стал пить еще усерднее, катал ее на языке, вдруг наступит все-таки переломный момент, после которого он почувствует, наконец, легкость и веселье, а не злобу и шаткость во всех членах. Взволнованные взгляды, которыми обменивались мать с отчимом, игнорировал, переглядывайтесь сколько хотите. Одно радовало: кое-какую услугу зона ему все-таки оказала. Прежде он бы выскочил из-за этого стола, матюгаясь. Ушел бы, хлопнув дверью, еще после второго тоста Золотых Рук, полного высокомерия и покровительности, а теперь ничего, сидит, слушает. Ухмыляется только. Больше своей моралью ты меня не пробьешь, всеми этими «надо работать», «надо жить прилично и вести себя прилично».
Все-таки пришло в какой-то момент веселье, осознание того, что он на свободе. Никто больше не рявкнет на него — безнаказанно, никто не заставит делать что-то, чего он не хочет. Буквально минуту продолжалось это блаженное состояние, в течение которой он увидел краешек занимающейся новой жизни, и послал мысленно ко всем чертям и Золотые Руки с его нотациями, и Вику с ее Кириллом, и друзей липовых. Он придет еще в себя, будьте спокойны. И работу найдет лучше прежней. И книгу его теперь-то издадут, потому что это уже не просто роман, а роман, написанный бывшим зэком, человеком, который может поделиться действительно интересной информацией. Он знает, чем ее дополнит, теперь точно знает. Уж он порасскажет… Издателя, утонувшего в сладких текстах, точно потянет на остренькое.
Его хотят с грязью смешать и загнать параши строить, и еще заставить кланяться ежеминутно за эту милость? Фига с два. Это раньше он деликатничал и его могли насиловать всяко-разно за копейки, объегоривать и вперед него лезть, а теперь он знает, что можно и нужно — брать. Смысл в этом, и только в этом — думать в первую очередь о себе. Какие такие принципы запрещали ему принимать откаты от клиентов? Чего он достиг, беспокоясь о том, чтобы другим было комфортно? Кому сделал лучше, следуя слепо за буквой закона? Просрал только кучу лет и ни до чего не дослужился.
Но волшебная фаза опьянения длилась недолго и уже скоро потонула в отремонтированном Золотыми Руками унитазе вместе с блевотиной. До торта дело не дошло. Нет смысла скрывать истинное положение дел, он не в состоянии мыться и должен прикорнуть. Мама даже придержала его за плечи, когда вела к постеленной ему кровати, которая непонятно когда возникла в гостиной. Очнуться заставила смердящая мерзость, которой сам себя обдал, выдохнув открытым ртом застоявшийся запах рвоты с четким послевкусием чеснока. Ах да, селедка под шубой. Потом вспомнил, где находится. Попытался сглотнуть, чтобы избавиться от вони, не нашел во рту слюны и окончательно проснулся. Искры боли мелькают в голове, стукаются о черепную коробку, не имея выхода. Электронные часы-коробочка на серванте пульсируют нулями, сфокусировал взгляд: 18.00. Какое скоротечное застолье, за три часа успел и нажраться, и поспать, и обрести умеренное похмелье. В соседней комнате со свистом и сипом спускали воздух из шины, это храпел Золотые Руки. Через неплотно прикрытую дверь увидел, что мать и отчим лежат на своей кровати в одинаковых целомудренных позах египетских мумий с умиротворенными лицами — у них семейная сиеста. В ванной, в шкафчике под мойкой, нашел зубную щетку и поскреб ею зубы, убеждая себя, что это его старая щетка, про которую он забыл. Мятная прохлада заглушила чесночную вонь, сразу стало легче. Он даже помылся наспех и отерся чистым полотенцем, приготовленным для него. На цыпочках прокрался на кухню. Опустошенный желудок благодарно впустил в себя пару бутербродов. Он мог пойти двумя путями, каждый из которых облегчит страдания, но которые могут иметь совершенно разный финал — съесть таблетку от головной боли или тяпнуть еще водки. Вариант с водкой казался более привлекательным. Но уже боковым зрением отметил, что место под столом, где стояли два бутылочных обелиска, пусто. Стал искать в холодильнике, где уже, разлитый по плошкам, застывал холодец, подернутый белой патиной жира. Шарил по полкам — холодец испуганно дрожал, но где водка, не сказал. Не было ее ни в морозилке, ни в шкафчике со специями, ни среди бутылок с подсолнечным маслом и уксусом. На балконе, куда он заглянул в последней надежде, нашлась лишь эмалированная бадья с капустой и цветочные горшки с землей, но без растений. Значит, мать с отчимом пили без него. Они и его рюмку допили, вот они все три, пустые. Немудрено, что они решили прикорнуть.
Скорбя об упущенном шансе, он полез в выдвижной ящик комода в гостиной, в котором мать держала лекарства. Таблетка тоже хорошо — голова не только перестанет болеть, но и прояснится, а вечером можно будет со спокойной душой принять еще на грудь. Ящик-спаситель заклинило, и он не поддался. Все еще дергая медное кольцо над разболтанной скважиной для ключика, понял — закрыто. Может быть, он перепутал, и таблетки лежат в соседнем ящичке? Тот тоже оказался закрыт. Чертыхаясь тихо, чтобы не разбудить спящих, стал искать ключ, перерыл все вазочки, набитые мелким хламом, пошарил по верхним полкам. В голове настойчиво пульсировало: «Ищи, ищи, а не то пойдешь за водкой», но, стоя на цыпочках и оглаживая пыльную антресоль в надежде нащупать ключ, он наконец понял. Стоял еще с поднятыми руками, пританцовывая на пуантах, а догадка уже холодила мозг. Сел на неубранную кровать. Таблеток не будет. Коробка, набитая облатками, ампулами и порошками, стоит там, где он и думал, и таблетки в ней, конечно, есть. Но ключ от шкафчика он так легко не найдет. Интересно, куда они его положили? Под подушку? А может, Золотые Руки повесил его на свою вялую волосатую грудь вместе с крестом?
Выдвижные ящики отродясь у них не закрывались. Мама держала в них пудреницы и тюбики помады, которыми пользовалась редко. Никому не нужные капли элеутерококка и вату. Книжку с какими-то церковными текстами. Еще она хранила там свои серьги-гвоздики с рубинами, несколько золотых цепочек и фарфоровую кошечку, на возбужденный хвостик которой были нанизаны все мамины перстни и кольца, включая обручальное от первого брака. Он думал, что ключ от ящиков навеки утерян, они с мамой им никогда не пользовались. Но нет, мама с отчимом нашли его где-то, не поленились. Дождалась, наконец, замочная скважина своего ключика, и старый ящик наконец-то смог вернуться к своим изначальным обязанностям — защищать и оберегать. Не коснутся руки зэка фарфоровой кошечки, не снимут с нее колечки и не сдадут их в ломбард за понюшку табаку.
Они подготовились к его появлению лучше, чем он думал, не только составили меню праздничного обеда, но и, как могли, уберегли его от соблазнов, перед которыми, по их мнению, ни один урка не устоит. Мама, наверное, пыталась сопротивляться, но Золотые Руки не из тех, кто пускает такие вещи на самотек. Раз им придется принимать у себя отбросы общества, следует позаботиться о безопасности. Вторая догадка вытекала из первой и была ее логическим продолжением. Водка не закончилась. Сейчас бутылка лежит где-нибудь под матрасом, или впихнута между комплектами постельного белья, или заставлена книгами. Зэк, он ведь как поступит, по их мнению? Он сначала допьет залпом бухло, потом, грохнув о стену бутылкой, сделает из нее «розочку» и приставит ее к горлу матери: отдавай мне твои украшения. Они, может, и дверь-то не прикрыли до конца, чтобы намекнуть: ты у нас на виду, затеять что-нибудь и не думай. Заметался по квартире, с ужасом думая, что мама могла постирать его джинсы и те еще не высохли — слава богу, не постирала, вот они, на полу. Стал в них запрыгивать, едва не упал.
Футболку все не мог надеть нормально — то шиворот-навыворот лезла, то задом наперед. Носки чистые только взял, носки-то хоть украсть у них можно, ящик с тряпками не закрыт? Золотые Руки всхрапнул угрожающе, сквозь сон выражая недовольство. Присмотрелся — слава богу, его это носки, старые, но целые. Прикрывая дверь, пожалел, что не оставил записку, в которой посоветовал им прятать еще и ножи. Шнурки уже в подъезде завязал и выбежал во двор, где прохлада мазнула успокаивающе по мокрому лбу.
В магазинчике, отстояв очередь из трех старушек, бухнул на кассу две маленькие бутылочки коньяка и шоколад. С раздутыми карманами вышел на улицу — ну, встречай меня, город, буду сейчас пить на твоих улицах, и плевать, рад ты мне или нет. Первую бутылочку осушил в три глотка прямо у магазина и, дождавшись приветливого теплого толчка изнутри, пошел не спеша вдоль кленовой жидкой аллеи.
Помогай, коньяк. Ты, в отличие от водки, не подведешь, и успокоишь, и согреешь. Сразу же выяснилось, что распивать в городе не так-то легко, если ты один. Кажется, все на тебя косятся. Самое верное место — парк, и покурить можно, и посидеть. По мере поступления коньяка всплыло еще одно неприятное обстоятельство: он, оказывается, сове