– Послушай-ка, сынок! Мне не нужно никаких средств для отращивания волос! У меня есть…
– Как вам будет угодно, сэр… Дело ваше, – вздохнул парикмахер, отложив бритву и нажав ногой на педаль, опустившую спинку кресла еще ниже, так что клиент издал тревожный вопль. – А могу ли я предложить вам красивый накладной нос?
– К черту накладной нос! – взревел Г. М. – В чем дело, сынок? Уж не собираешься ли ты отрезать мой собственный? И черт тебя побери, будь осторожен с горячим компрессом. У меня чувствительная кожа. Ей-ей!
– Ни боже мой, сэр! – оскорбился парикмахер. – Я не причиню вам телесных увечий. Однажды мне случилось брить четырнадцать клиентов во время ужасного шторма, так я не порезал ни одного из них. Нет, я вам толкую про маскарад. Правда, не знаю, устроят ли его в этом рейсе, когда пассажиров так мало, но я всегда говорил, что нет ничего лучше хорошего маскарада. Я мог бы сделать из вас отличного разбойника, сэр. Или вы могли бы выпятить подбородок, надеть шапочку, какую носит Муссолини, и стать форменным дуче.
– Ради всего святого, осторожней с компрессом! Осторожней!
– Сейчас все будет готово, сэр, – сказал парикмахер, ловко снимая очки с Г. М. и обматывая его лицо дымящимся полотенцем. Тут он заметил Макса. – Проходите, сэр! Присаживайтесь. Будете следующим.
– Мне ничего не надо, спасибо, – откликнулся Макс. – Я хочу потолковать с этим джентльменом.
Пока он говорил, фигура в кресле зашевелилась. По простыне пробежала рябь. Из-под белого покрова выпросталась рука и сдернула полотенце. Красная, как вареный омар, физиономия Г. М. исказилась дьявольской злобой, когда он уставился на Макса.
– Репортеры! – взвыл он. – Опять репортеры! В тот самый момент, когда я вообразил, будто наконец-то обрел немного тишины и покоя, появляются репортеры. О, мои глаза… Дайте мне очки!
– Но сэр… – начал парикмахер.
– Дайте мне очки, – настаивал Г. М. – Я передумал. Я не хочу бриться. Я собираюсь отрастить усы и бороду вот до этого самого места.
Длина предполагаемой бороды казалась невероятной.
Сэр Генри выкатился из кресла, сунул парикмахеру деньги и нацепил очки. Его массивная фигура была украшена (в дополнение к золотой цепочке часов) огромным зубом лося, который кто-то подарил ему в Нью-Йорке.
Неуклюже проковыляв к вешалке, он надел плащ и большое твидовое кепи, которое натянул по самые уши, – невероятное зрелище, не поверишь, пока не увидишь своими глазами.
– Послушайте!.. – запротестовал Макс.
С огромным достоинством Г. М. вразвалку вышел из парикмахерской. Макс последовал за ним. Так они добрались до сувенирной лавки. Тут манеры Г. М. немного смягчились.
– Выкладывайте что хотели, – прорычал он, недовольно шмыгая носом. – Если бы вы начали разговор в проклятой цирюльне, через десять минут о нем шушукались бы по всему кораблю.
Волна облегчения захлестнула Макса.
– Я рад снова видеть вас спустя столько лет, Г. М., – произнес Макс. – Вы не выглядите ни на день старше. Но что, черт возьми, вы делаете на борту этого судна? Откуда такая секретность?
– Однако я все-таки стал старше, – мрачно заметил Г. М. – И у меня несварение желудка. Видите? – Из кармана плаща он выудил гигантскую бутылочку с белыми гранулами и понюхал ее. – Возможно, я недолго задержусь в этом мире, сынок, но сделаю все, что в моих силах, пока я здесь. Когда я уйду, – он бросил на Макса пророческий зловещий взгляд, предвещавший худшее, – возможно, о старике начнут вспоминать чаще, нежели сейчас. И не утруждайте себя мыслями о том, что я тут делаю. У меня есть свои причины здесь находиться.
– Как долго вы пробыли в Америке?
– Пять дней.
Макс воздержался от дальнейших расспросов. Каким стало положение Г. М. в Уайтхолле[19] после начала войны, он не знал, но надеялся, что у старика по-прежнему вдвое больше мозгов, чем у любого, кто мог сменить его на посту главы военной разведки. Тем не менее казалось разумным пока не делать никаких намеков.
Вместо этого Макс выбрал другую тактику. Время ужина миновало, но впервые за все путешествие он не чувствовал голода.
– Вы знаете, – спросил Макс, – что происходит на борту лайнера?
Поскольку Г. М. лишь проворчал в ответ что-то невнятное, Макс вкратце обрисовал положение вещей. Г. М. слушал, и маленькие проницательные глазки за стеклами очков раскрывались все шире.
– Господи! – выдохнул он. – Творение мастера! – Мучимый преследовавшими его демонами, он поднял руки, сжатые в огромные кулаки. – Неужели опять невозможное преступление?
– Боюсь, что так. Оно хуже всего, с чем вы когда-либо сталкивались. Я припоминаю некоторые из ваших прежних дел. Вам всего-то и требовалось, что объяснить, как убийца выбрался из запертой комнаты или прошел по снегу, не оставив следов[20]. Здесь же вы должны установить, как несуществующий убийца мог оставить подлинные, реальные отпечатки пальцев на месте преступления. Видите, как обстоят дела, Г. М. Было бы замечательно, если бы вы помогли разобраться с этим. У Фрэнка и других забот полно.
– А вы не думаете, что и у меня есть свои заботы?
– Да, я знаю. Но вас они только раззадоривают, а Фрэнку на пользу не идут.
На миг ему показалось, что он перегнул палку. Г. М. прищурил один глаз, широко раскрыл другой и метнул в него взгляд такой ужасной, прямо-таки нечеловеческой силы, что Макс принялся лихорадочно придумывать новые комплименты, способные отвести удар молнии.
Однако гроза прошла мимо. Дело закончилось тем, что Г. М. с кислым достоинством опустил уголки рта.
– Мне нужен воздух, – объявил он. – Побольше воздуха. Давайте выйдем на палубу, и вы расскажете мне всю историю.
Они ощупью пробирались через помещения, затемненные с наступлением ночи. Если и существует некий абсолютный, кромешный мрак, который можно считать точкой отсчета, третья ночь в море была, пожалуй, немного светлее двух предыдущих. Правда, разглядеть во тьме удавалось только руку, поднесенную к лицу, не более того.
Они находились на подветренной стороне палубы В, не защищенной брезентовыми тентами. В небе сверкали крошечными точками несколько звезд, казавшихся зыбкими из-за движения палубы, которая то поднималась, то опускалась. Ледяной воздух забирался Максу под рубашку. От холода немела грудь, кожу головы и рук покалывало, но Максу нравился этот чистый холод.
Стоя у поручней, собеседники смотрели вниз и любовались исходящим от моря сиянием. Все казалось черным, и только белесая вода за бортом корабля слабо светилась, фосфоресцировала. В ней ничего не отражалось. Это было мертвое сияние, похожее на мерцание свечи у гроба покойника. Мелкие светящиеся прожилки и нити извивались и сплетались, подобно кружеву, на фоне огромного бурлящего шума, который наполнял уши, заглушая все остальные звуки. Свечение гипнотически притягивало взгляд, в то время как шум притуплял мозг до состояния забытья.
– Итак, сынок, – донесся из темноты голос рядом с Максом.
Глядя на кильватерный след и дальше, на черную маслянистую воду, из которой состоял их теперешний мир, Макс рассказал всю историю. Он ничего не упустил. И к лучшему, как оказалось впоследствии.
Когда он закончил, молчание Г. М. показалось ему зловещим. Макс потерял всякое представление о времени. Они словно бы разговаривали в холодной пустоте, которая не была ни морем, ни землей, ни небом. В ушах гудел неумолчный шум волн.
– Итак, – пробормотал далекий голос, – не самые приятные новости. Согласны?
– Да.
– И как я понял, именно вам принадлежит мысль о том, – донесся из темноты голос Г. М., – будто убийца и человек, метавший нож в изображение женской головы, предположительно миссис Зия-Бей, у двери доктора Арчера в пятницу вечером, – это одна и та же личность?
– Да, я так думаю.
– И тот же самый субъект, надев противогаз, случайно или намеренно просунул голову в каюту молодого Кенуорти?
Макс пожал плечами:
– Тут все не столь очевидно. Кенуорти, похоже, излюбленная мишень для розыгрышей. Возможно, это была шутка старшего стюарда.
– Ну да. Конечно. Вполне вероятно. Этот старший стюард, знаете ли, показался мне… Впрочем, не важно. И тем не менее… вы действительно усматриваете связь между инцидентом с противогазом и убийством?
– И да, и нет. Могу сказать только, что он показался мне особенно безобразным. Уж и не знаю почему.
– А я знаю, – прорычал Г. М. – Потому что это проявление инфантильного мышления – вот почему! Именно инфантильный разум спланировал убийство, и каждая деталь случившегося буквально кричит об этом. Вот с чем мы имеем дело, сынок, – с задержкой развития у взрослого. Но что еще хуже, этот взрослый, сдается мне, при всем том весьма осторожен и умен, а это ужасное сочетание. Скажите вот что: вы, ребята, занимались какой-нибудь детективной рутиной? Пытались, например, выяснить, где находились все пассажиры в интервале между девятью сорока пятью и десятью часами вчерашнего вечера?
– Думаете, убийца – один из пассажиров?
– Не знаю, сынок. Возможно, он пассажир. Или моряк. Кто угодно, вплоть до кота повара. Но мы должны с чего-то начать. Вы допросили их? Выяснили, где они находились?
– Нет. – Макс задумался. – Но я могу сказать вам, что утверждают некоторые из них. Валери Четфорд была в моей каюте. Доктор Арчер купался в бассейне. Лэтроп был на палубе. Ни о ком другом я ничего не знаю.
– Француз?
– О нем нет никаких сведений. Он был в своей каюте в начале двенадцатого, но это ровным счетом ничего не значит.
– Кроме того, – присовокупил Г. М., – французский офицер не стал бы носить… – Он замолчал, и не было слышно ничего, кроме шипения воды, наполнявшего мертвый мир. В голосе Г. М. появились недоверчивые нотки. Судя по раздавшемуся звуку, он, похоже, ударил кулаком по деревянным перилам. – О черт возьми! Неужто в этом что-то есть… Я просто вспомнил о субботнем утре.