Испуганный возглас, донесшийся от двери, едва не стоил ему отсеченного большого пальца левой руки. Он уставился на Макса, вжав голову в плечи, когда за спиной журналиста появилась фигура стюарда, закрепленного за каютой Бенуа. К счастью, стюард быстро взял себя в руки. Это был пожилой человек, который тонким лицом и мягким голосом напоминал ушедшего на покой пастора.
– Вы звонили, сэр?
– Нет, – откликнулся Г. М. и подождал.
Последовала долгая пауза, длившаяся, пока Г. М. снова не взмахнул бритвой в воздухе под далекий гул судовых двигателей, доносящийся из утробы теплохода. Тихий скрип переборок живо напомнил о том, как скрежещут под лезвием кости и сухожилия, но стюард все же собрался с духом и произнес:
– Прошу прощения, сэр. Могу я задать вопрос?
– Конечно. В чем дело?
– Правда ли то, что я слышал? Что капитан Бенуа застрелился?
– Боюсь, это так. А почему вы спросили?
Стюард облизнул губы.
– Тогда мне очень жаль. Должно быть, я сжег его предсмертную записку.
Повисла мертвая тишина.
Лорд Генри закрыл бритву и вернул ее на полку над умывальником.
– Но она лежала в корзине для бумаг! – стал оправдываться стюард, и волнение в его мягком голосе возросло. – Я прибрался в каюте, расстелил койку во время ужина и приметил бумагу вон там, в мусорной корзине. – Он указал на урну рядом с туалетным столиком. – Листок не был порван. Но разве я мог поступить иначе, если его выбросили в корзину?
– Минуточку, сынок! – произнес Г. М. с невероятной сдержанностью. Он вынул изо рта погасшую трубку и положил ее в карман. – Что именно было в корзине для бумаг?
– Записка, сэр. На судовом бланке. Подписанная капитаном Бенуа.
– И вы нашли эту записку?
– Да, сэр, но не смог ее прочитать. Она была написана по-французски. Я только и разобрал, что она адресована капитану – то есть, я имею в виду, коммандеру. В любом случае это был просто лист бумаги, предназначенный «месье капитану „Эдвардика“». Это было написано сверху большими буквами.
– И записка лежала в корзине для бумаг…
Выражение лица Г. М. оставалось непроницаемым, хотя его объемистая грудь бурно вздымалась и опускалась. Он замер. Глаза сэра Генри поблуждали по каюте и остановились на каком-то предмете рядом с дверью. Он неуклюже подошел к двери и нажал кнопку электрического вентилятора.
Мягкое настойчивое жужжание быстро перешло в густой гул. Лопасти вентилятора размеренно раскручивались, обдувая все уголки каюты. В коробке с резиновыми штампами Бенуа лежало несколько листов бумаги. Г. М. положил один из них на край туалетного столика. Когда сильный ток воздуха коснулся столешницы раз-другой, бумага затрепетала. Спустя минуту листок соскользнул со стола, повис в воздухе, мягко коснулся края корзины для бумаг и спланировал на ковер.
– Понятно, – пробормотал стюард.
Все присутствующие застыли как истуканы, уставившись на бумагу.
– Если бы я тогда догадался сделать то же самое, у вас была бы предсмертная записка бедного джентльмена.
– Предсмертная записка! – презрительно произнес Г. М., но сдержался и только хмыкнул. – И где сейчас эта бумага, сынок?
– Боюсь, в мусоросжигательной печи.
Снаружи, в самом конце белого прохода с вереницей кают, раздался истерический женский вопль.
Выражение лица Г. М. нельзя было назвать приятным.
– Не знаю, что там произошло, – обратился он к Максу, – но мне сейчас представился чертовски хороший шанс примерить на себя мантию прорицателя. Я же говорил, что наш приятель Хупер в восторге от своего приключения. Если он начал распространять весть о нем среди экипажа… – Он сделал паузу и повернулся к стюарду. – Это все, сынок. В случившемся нет вашей вины! Вы не обязаны молчать об этом. Француз оставил записку, застрелился, и записка была уничтожена. Здесь нет никакого секрета. Можете идти.
Он поманил Макса в каюту.
Они прислушались, но крик больше не повторился. Море начинало волноваться, и качка усилилась. Яркие занавески на иллюминаторе то вздымались при движении теплохода, туго натянутые, как флаги на ветру, то мягко опускались при крене на другую сторону, в то время как в каюте В-71 все двигалось и стучало, подобно зубам человека, которого бьет дрожь.
– Истина, – прорычал Г. М., указывая на корзину для бумаг. – Может быть, там лежала вся истина. Тщательно изложенная предусмотрительным Бенуа. Оставленная для нас. И пролетевшая какую-то лишнюю долю дюйма, когда… Что там за книгу читал француз?
– «Унесенные ветром», – ответил Макс и криво усмехнулся – впервые с тех пор, как ступил на борт.
Глава четырнадцатая
«Эдвардик» плыл все дальше и дальше.
Две ночи спустя теплоход вошел в зону подводных лодок.
С раннего утра понедельника погода была отвратительной. С северо-востока налетел шквальный ветер, пошел мокрый снег. Спасательные шлюпки пришлось втаскивать на палубу и закрывать брезентом, иначе они были бы затоплены или разломаны тридцатифутовыми волнами. Грисуолд, подсчитывая ущерб из-за разбитой посуды, сломал вращающееся кресло, на котором сидел. Ни один пассажир, хотя бы до некоторой степени, не остался невосприимчив к штормовой погоде: в понедельник вечером только Лэтроп и Макс, пошатываясь, вошли в кают-компанию; во вторник вечером там уже было пусто.
Ближе к среде шторм утих. Можно было даже ходить, сохраняя – более или менее – равновесие.
Утро среды выдалось сумрачным и очень холодным. По морю гуляли вялые и тяжелые волны. Снова кричали чайки. Около восьми часов «Эдвардик» настиг и обогнал другой лайнер, следовавший в том же направлении. Тот прошел примерно в миле от теплохода и казался серым и невыразительным, корабль-призрак на фоне грифельного моря. Яркий белый огонек, мигающий со стороны мостика, сигнализировал азбукой Морзе, что это «Андалусия», один из круизных лайнеров компании «Уайт плэнет». Стоявшие у поручней стюарды разглядели в бинокли шестидюймовое орудие, расположенное на корме, тогда как все вооружение «Эдвардика» ограничивалось капитанским револьвером и винтовкой двадцать второго калибра, принадлежащей второму механику.
Два ненастных дня опустошили сознание Макса Мэтьюза, об убийствах он тоже почти не думал. Как, вероятно, и остальные пассажиры. Под конец все его мысли были такими же элементарными, как у какой-нибудь собаки, и он чувствовал себя так же – как больная собака. Все прочее отодвинулось куда-то далеко.
В полудреме валяясь на койке, обложенный подушками, он иногда припоминал свою жизнь. Перебирал каждую упущенную возможность, каждый срыв в алкогольное забытье, каждое неверное суждение. Огромный призрачный корабль с сотнями закрытых кают стал его вселенной. А иногда он размышлял о Валери Четфорд.
Валери Четфорд.
Впоследствии он не мог вспомнить, когда именно впервые начал подозревать ее со всей определенностью.
Возвращаясь к тому моменту, когда в уме его впервые забрезжила мысль о ее виновности, он припомнил, что зерно подозрения было посеяно случайным замечанием Джерома Кенуорти. Произошло это утром в понедельник, когда погода уже начала портиться, незадолго до того, как Кенуорти поспешил уединиться в своей каюте (все остальные, впрочем, сделали то же самое). Мэтьюз в компании Кенуорти, доктора Арчера и Лэтропа пытался сыграть в шафлборд на шлюпочной палубе. Кенуорти процитировал слова Валери: «Надо отдать должное дьяволу, Гитлер – великая личность, и нельзя винить немцев за то, что они последовали за ним».
Повод вроде бы пустяковый. И Макс не вспоминал слова Валери, пока в понедельник вечером его не посетили кошмары, сопровождаемые первыми приступами морской болезни. Благодаря некоторым замечаниям сэра Генри Мерривейла подсознание Мэтьюза включилось в работу и вызвало особенно яркий сон: Валери Четфорд, в нарукавной повязке со свастикой, марширует в рядах женской колонны.
Он проснулся в лихорадке, потому что, по правде говоря, как раз перед этим Валери Четфорд привиделась ему почти раздетой и он пытался ее обнять.
Пораженный разум во время недолгого бодрствования подсказывал: «Ты знаешь, с чего все началось. Это отголосок того разговора в офисе старшего стюарда, когда речь зашла об убийствах, совершаемых нагишом. Именно оттуда сомнительный образ прокрался в сон». Мэтьюз также понимал, что его как магнитом тянет к этой девице. При этом он пытается сторониться ее и отрицать это очевидное влечение.
Мысль о свастике казалась особенно тошнотворной и тем упорнее преследовала его весь вторник.
В среду утром, когда море поуспокоилось, он встал с койки и не без удивления обнаружил, что чувствует себя таким же бодрым, как и всегда, хотя и несколько опустошенным и слабым. Прогулка доставила удовольствие. Он воспрянул духом и даже пел, сидя в ванне. После завтрака Макс немного сник, хотя из осторожности ограничился только тостами и кофе.
Мысли об убийствах снова вернулись к нему, что он осознал с отвратительной ясностью после своих снов. Все два штормовых дня «Эдвардик» оставался вымершим кораблем. Теперь же им предстояло снова взяться за дело. Под подозрением в первую очередь оказывалась Валери Четфорд – не обязательно убийца, но наверняка скользкая личность. Конечно, нельзя подозревать эту нахалку лишь потому, что она приснилась тебе со свастикой на рукаве. Но есть же факты. Ее мнимое родство с Кенуорти, о котором она заявила стюарду, – возмутительная чепуха, хотя Кенуорти от этого родства не открестился, что поразило Макса до глубины души. А это заявление, что она будто бы была с Кенуорти между девятью сорока пятью и десятью часами вечера в субботу, опять-таки сделанное старшему стюарду и подтвержденное Кенуорти? Откровенная ложь. Кому и не знать этого, как ему, Максу!
Черт бы побрал наглую девчонку!
Она была первой, кого Мэтьюз увидел, поднявшись на палубу незадолго до полудня. Нашел ее на корме. Огромная крышка люка посреди большого открытого пространства была завалена мешками с песком, а вокруг стояло несколько шезлонгов. На девушке было коричневое пальто с поднятым воротником, ветер трепал ее кудри. Она стояла к нему спиной и смотрела на белый зигзаг кильватерной струи. Повинуясь идиотскому неодолимому импульсу, Макс выпалил: