Джером вернулся в холл и окликнул гостью:
– Входи, Лес!
Она сразу заметила угрюмый вид Роббинса, но не поняла, чем он вызван. Это ощущение раздражало ее, так как она не могла понять его причину. Когда Роббинс, молча повернувшись, пересек холл, а Джером пригласил ее в утреннюю комнату, она смутно поняла, в чем дело, но понимание это было неуловимо – оно то появлялось, то исчезало.
Джером закрыл дверь, снял пальто и шарф, подошел к камину и сел на диван мисс Джанетты.
– Полиция обыскивает дом, – сказал он. – Тетя Колли в саду, тетя Нетта у себя в комнате. Но, надеюсь, мы не будем скучать без них.
Лесли одарила Джерома своей широкой ласковой улыбкой и сказала:
– Здесь очень уютно, как мне кажется.
Она не была готова к тому взгляду, каким Джером на нее посмотрел.
– С тобой мне уютно везде, Лес.
– Со мной? – печально спросила мисс Фрейн.
– Да, – с чувством ответил Джером. – С тобой покойно и уютно, ты несешь с собой лето – теплое и ласковое.
– Боюсь, что это уже бабье лето…
– Настанет еще ясная погода. Ноябрь для нас еще не наступил. Я считаю, что мы сейчас не дальше июля.
– Мне сорок три года, Джером.
– Мне тоже. Почти сорок три, но разница так мала, что ее можно не принимать в расчет. Возраст, конечно, почтенный, но худшее далеко впереди. У тебя нет ни одного седого волоса, а у меня их уже тысячи. – Он внезапно сменил шутливый тон: – Лес, не позволяй никому разлучать нас.
– Не позволю, если это будет зависеть от меня.
– Знаешь, у меня такое чувство, будто я долго спал, но теперь очнулся и очень хочу, чтобы ты не дала мне снова погрузиться в спячку. Думаю, тебе это по силам. Когда кончится весь этот кошмар, я надеюсь вернуться к нормальной жизни. Лона – превосходная сиделка, но мне пора начать обходиться без нее. Она больше не нужна ни тете Нетте, ни мне. Я не вижу никаких причин, по которым меня считают инвалидом. Постепенно я снова научусь делать все, что делал раньше. У меня столько дел… – Он недолго помолчал, потом продолжил: – Я снова начну писать. У меня множество идей, они стучат в дверь своей темницы и просятся на волю.
– Я очень рада. Я всегда думала…
– Ты думаешь обо мне, Лес?
– Конечно, думаю.
– Как?
– Как о своем друге. – Последнее слово она произнесла глубоким грудным голосом.
Он слегка отвернул лицо.
– Да, мне кажется, что мы были друзьями, большими друзьями, но потом явился Генри и стал тебе чем-то большим, чем просто другом.
Мисс Фрейн подняла голову и посмотрела на отведшего взгляд Джерома своими ясными карими глазами.
– Между нами не было любви, не было никогда.
– Но тогда почему…
– Я расскажу тебе – это было так давно, – сказала она. – Ты же помнишь, каким был Генри. Он умел убедить любого собеседника в том, что тот для него единственный в мире человек. Я не думаю, что он притворялся, по крайней мере он к этому не стремился. Помнишь, когда мы были еще детьми и нам чего-то хотелось от взрослых, мы всегда посылали Генри просить об этом. Ему стоило лишь улыбнуться, и все говорили ему «да». Не важно, кто это был – мистер Пилгрим, тети, мои родители или миссис Роббинс, – результат был один и тот же, и это сослужило Генри плохую службу. Мне следовало бы об этом знать, но когда он улыбался, я тоже говорила «да».
– Ты любила его, Лес? – едва слышно спросил Джером.
Она ответила ему так же тихо:
– В моем сердце не было любви. Я была очарована, мне льстило его внимание, и к тому же я была так одинока. Человек, которого я любила, не любил меня, и… – голос ее дрогнул, – я устала быть несчастной и одинокой. Мне захотелось жить своим домом, своей жизнью, со своими детьми, и когда Генри мне улыбнулся, я сказала «да». Но когда дело дошло до окончательного решения, я не смогла его принять. Мэйбл Роббинс преградила мне путь.
Джером изумленно посмотрел на нее:
– Это был Генри?
– О да. Это всплыло, когда мы говорили об одном подобном случае, о котором прочли в газете. Он ничего не сказал, но я все поняла и без слов. Это звучит глупо, но я сразу поняла, что дело не только в Мэйбл. Дело было в Генри, в его убеждении, что он может иметь все, что захочет. Другие люди его никогда не интересовали. Всегда найдутся такие женщины, как Мэйбл, но ему самому, в сущности, не было до них никакого дела, как, впрочем, и до меня. Единственным человеком, который что-то для него значил, был он сам, единственный и неповторимый Генри. Я поняла, что не смогу. Я собиралась сказать ему это в тот вечер, но он не пришел…
Не глядя на нее, Джером спросил:
– Ты кого-нибудь любила?
– Да, и очень сильно.
– Но тогда почему, моя дорогая, почему?..
– Я же сказала тебе.
Он обернулся к ней и протянул руку, но тотчас отдернул ее. Помолчав, он сказал:
– Кто это был?
Щеки Лесли залились краской. Сейчас она выглядела юной и беззащитной. Запинаясь, она произнесла:
– Ты… имеешь право… спрашивать… об этом?
Он вспомнил Лесли такой, какой она была много лет назад, вспомнил такой же румянец и слезинки на ресницах, когда он и Генри дразнили и немилосердно обижали ее. Он и Генри – больше в их компании не было никого. Они всегда были втроем – он, Генри и Лес.
– Ты должна сказать, потому что я всегда любил тебя, Лес.
– Ты никогда этого не говорил.
– У тебя было слишком много денег, а у меня их не было вообще. – Он коротко и жестко рассмеялся. – Сто фунтов в год и мозги, которые, как я думал, принесут мне целое состояние! Я хотел написать бестселлер или добиться умопомрачительного успеха пьесой, а потом прийти, сунуть этот успех под нос твоему отцу и сказать: «Что вы теперь скажете, сэр?» Это он прогнал меня, ты же знаешь.
– Он не мог этого сделать!
– Но он это сделал. «Детские отношения – вздор, мой дорогой мальчик, – сказал он мне. – Она станет моей наследницей. Ты же не захочешь прослыть охотником за деньгами, не так ли?» Потом он долго распространялся о хорошем отношении ко мне, но сказал, что у него другие виды на дочь.
Даже сейчас, двадцать лет спустя, в его голосе чувствовалась уязвленная юношеская гордость. Лесли так живо представила себе эту сцену, будто она происходила сейчас, перед ее глазами: отец, бестактный и бесцеремонный, лелеющий честолюбивые замыслы в отношении дочери и не понимающий, что могло сделать ее по-настоящему счастливой; Джером, обуянный гордостью, ушедший делать состояние. Все ее существо сейчас оплакивало потраченные впустую двадцать лет.
– И только поэтому ты перестал показываться мне на глаза? – спросила она.
– Да, умопомрачительный успех не состоялся, но мне все время казалось, что он за углом. Я старался не докучать тебе, чтобы мне снова не сказали, что я охочусь за деньгами. Потом твой отец умер…
– И?
Он поднял руку и снова бессильно уронил ее на колено.
– Это был конец. К тому времени я понял, каким писателем могу быть. Всякий человек, если он в своем уме, оценивает себя, когда его к этому наконец вынуждает необходимость. Я был вполне приличным второстепенным литератором и не мог достичь чего-то большего. Я зарабатывал пятьсот – шестьсот фунтов, а с этим доходом не мог прийти к твоему отцу и сказать, что хочу на тебе жениться. И мне не хотелось воспользоваться тем, что он мертв. Я понимаю, что это звучит напыщенно, но все дело было в моей гордыне. Я стал еще реже тебя видеть. Я думал: «Зачем умножать боль?» Понимаешь, я думал… я искренне думал, что у меня нет ни единого шанса.
– И ты отступил, – произнесла Лесли.
– Да, я отступил, а теперь уже слишком поздно.
– Неужели поздно, Джером?
– Я искалечен…
Краска, залившая лицо Лесли, схлынула. Она, побледнев, протянула к нему руки и проговорила:
– Ты все еще меня любишь? Это единственное, что имеет для меня значение, – твоя любовь.
Он схватил ее руки и до боли сжал их.
– Лес…
Имя прозвучало как рыдание.
Глава 30
Покинув мисс Сильвер, Мэгги снова вышла к черной лестнице и начала спускаться по ступенькам. На повороте она услышала тяжелые шаги, посторонилась и вошла в ванную. Мимо нее прошла Джуди Элиот вместе с каким-то светловолосым молодым человеком в штатском костюме и полицейским сержантом. Они поднялись до лестничной площадки и скрылись в коридоре. Звук шагов замер, потом раздался стук закрытой двери. Джуди не вернулась.
Мэгги немного подождала. Из-под пилотки выбилась прядь волос. Сняв головной убор, Мэгги поправила волосы. Насчет прически у нее был свой пунктик. Глория может бегать с развевающимися волосами, но это был не ее, Мэгги, стиль. Волосы должны лежать гладко. Это недопустимо – носить военную форму и ходить с растрепанными волосами, как делали некоторые мобилизованные девушки.
Приведя прическу в порядок, Мэгги снова вышла на лестницу и отправилась на кухню. Когда она пришла в дом, миссис Роббинс была занята, но Мэгги не могла уйти, не поздоровавшись с ней. Миссис Робинс могла быть либо на кухне, либо в комнате прислуги рядом с кухней. Мэгги решила для начала заглянуть на кухню. Там никого не было, но дверь в буфетную была приоткрыта, и оттуда доносились голоса мистера и миссис Роббинс. Мэгги, конечно, предпочла бы поговорить с ней наедине, но выбирать не приходилось.
Она почти пересекла кухню, когда поняла, что разговор идет на повышенных тонах. Это не был разговор людей, между которыми все уже давно высказано и сделано, в отношениях которых нет бурь и подводных камней. Мэгги всегда считала, что миссис Роббинс сделала неверный выбор, выйдя замуж за Роббинса. По мнению Мэгги, лучше остаться одной, чем выйти замуж за такого, как Роббинс. Одно дело отдавать и получать, но заполучить мужа, который навязывает тебе свой закон до такой степени, что завладевает твоей душой, – это уже лишнее, так не поступают люди, хоть сколько-нибудь себя уважающие.
Роббинс, несомненно, подчинил жену своему закону.
– В доме полиция, и все об этом знают. Мистер Джером сам разрешил им произвести обыск! Мистер Пилгрим не пустил бы их даже на порог. Насколько я знаю, сейчас они в комнате мистера Джерома. «Я им разрешил, – сказал он, – и они начнут с моей комнаты». И это говорит хозяин дома!