Мари Августин отпустила мою руку. Звякнул металл, щелкнул выключатель. Зеленый свет осветил главный грот, где мы теперь стояли. Девушка была бледна, но улыбалась мне.
– Пошли, – тихо проговорила она, – вы хотели спуститься в Галерею ужасов и взглянуть на нож…
Мы снова пересекли грот. Он выглядел так же, как вчера, когда я обнаружил тело в объятиях сатира. Наши шаги скрипели по полу и отдавались эхом на лестнице. Как бы вы осторожно ни подходили, фигура сатира все равно как будто выпрыгивала на вас. Она была на своем месте, за ней в углу светилась зеленая лампа. Я вздрогнул, вспомнив, как плащ сатира прошелся по моей руке…
Галерея ужасов. Я видел разноцветные наряды, уставившиеся на нас восковые глаза, и этот полумрак был куда более полон страхами, чем просто темнота. Сейчас мы стояли недалеко от группы Марата, но мне почему-то не хотелось смотреть на него. Я боялся оторвать глаза от пола. Мне казалось, что я слышу шепот, как будто маленькие молоточки вбивали мне в уши тихие слова, я боялся увидеть нечто ужасное… Я медленно поднял глаза. Нет. Все по-прежнему. Группа окружена железным заборчиком. Вот Марат, обнаженный по пояс, откинулся назад и смотрит на меня снизу вверх стеклянными глазами. Вот прислуга в красном чепчике что-то кричит солдатам у дверей, держа за руку бледную Шарлотту – убийцу. Я видел тусклый, бледный сентябрьский свет, падающий из окна… Нет! Что-то не так. Чего-то не хватает…
В нависшей неестественной тишине тяжело упали слова Мари Августин.
– Нож пропал, – сказала она.
Да. Хватающаяся за залитую кровью грудь синеватая рука на месте, а торчащего из груди кинжала нет. Моя спутница тяжело дышала. Мы не думали, мы знали, что находимся где-то совсем рядом с убийством, которое сделано совсем не из воска. Причудливый желтоватый свет, казалось, еще больше потускнел… Я подлез под железное ограждение и направился к фигурам, Мари последовала за мной…
Дощатый пол этой комнаты-муляжа скрипел под ногами. Казалось, стоявшие там фигуры чуть вздрогнули; я заметил, что со ступни служанки почти совсем снялась матерчатая тапка. Преодолев ограждение, вы наяву оказывались в прошлом. Музея больше не существовало. Мы находились в грязной комнате с коричневыми стенами в старом Париже времен Революции. На стене висит покосившаяся карта. В окно за кирпичной стеной с повисшими мертвыми лозами винограда, почудилось мне, видны крыши бульвара Сен-Мартен. Мы замерли так же, как и эти фигуры, пораженные злодейством совершенного здесь убийства. Я обернулся и увидел, что служанка искоса посматривает на меня, а солдат уставился на Мари Августин.
Внезапно Мари дико вскрикнула… Раздался треск, и одна из половинок окна распахнулась. Из него показалась жуткая физиономия и глянула на нас!
В обрамлении оконной рамы на нас смотрели вылезшие из орбит огромные белые глазные яблоки. Рот был широко раскрыт, словно в отвратительной ухмылке; затем его заполнила хлынувшая из горла кровь. Что-то булькнуло, голова дернулась в сторону, и я увидел торчащий из шеи нож. Это была голова Этьена Галана.
Он издал что-то вроде жалобного стона и, схватившись за нож в горле, перевалился через подоконник в комнату.
Глава 17
Здесь мне придется остановиться. Даже описывая эту сцену на бумаге, я вижу ее настолько живо, что снова испытываю нервное потрясение и упадок сил, какие почувствовал тогда. Эта картина – апогей той страшной ночи, – полагаю, подействовала бы губительно на нервы и покрепче моих. С момента, когда я вошел в клуб в половине двенадцатого, события сменяли друг друга все быстрее, так что любой бы на моем месте дошел до точки. Неделями после того лицо Галана снилось мне в ночных кошмарах, и я видел его таким, каким оно было за секунду перед тем, как он грохнулся через окно к нашим ногам. Ветка дерева, задевшая оконное стекло в глухую ночную пору, или внезапное поскрипывание оконной рамы вызывали это видение с такой силой, что я требовал немедленно зажечь свет…
Так что, надеюсь, меня не упрекнут в слабости, если я скажу, что не слишком отчетливо помню то, что происходило в течение следующего получаса. Потом Мари Августин рассказала мне, что все было именно так, как и должно было быть. Она сказала, что закричала, бросилась бежать, но споткнулась о железное ограждение и упала, я поднял ее и спокойно отнес наверх, а потом мы пошли звонить Бенколину. Мы разговаривали, с самым серьезным видом обсуждая, как можно поранить голову, споткнувшись об ограждение и ударившись о каменный пол…
Но я всего этого не помню. Следующим, что я осознал более или менее ясно, была неопрятная комната с набитой конским волосом мебелью и лампа с абажуром на столе. Я сидел в кресле-качалке, что-то пил, а напротив меня сидел Бенколин. В другом кресле, закрыв глаза руками, сидела Мари. Я, очевидно, все рассказал Бенколину, причем довольно четко, потому что помню все с момента, как я описывал Галана. Мне показалось, что в комнате полно людей. Там были инспектор Дюран, и с полдюжины жандармов, и еще старый Августин в ночной рубашке.
Инспектор Дюран выглядел немного бледным. Когда я закончил, все долго молчали.
– Убийца… он разделался с Галаном, – медленно произнес он.
Снова помню, что я говорил связно и даже вполне спокойно.
– Да. Это же все упрощает, так ведь? Но как Галан попал туда, не представляю. Последний раз я видел его в его комнате, когда он натравил на меня убийц. Может быть, у него была назначена встреча…
Дюран раздумывал, закусив нижнюю губу. Потом шагнул ко мне, протянул руку и сиплым голосом произнес:
– Молодой человек… позвольте пожать вашу руку! – Да, – кивнул Бенколин. – Неплохо, Джефф. Этот нож… Господа, все мы были дураками. Нам следует поблагодарить мадемуазель Августин за подсказку.
Опираясь на трость, он посмотрел на нее. Девушка подняла голову, у нее было усталое лицо, но она ответила ему твердым и насмешливым взглядом. Ее платье цвета пламени совсем измялось.
– Я была вам обязана, сударь, за прошлую ночь, – холодно сказала она. – Полагаю, что, в конце концов, вы вынуждены будете согласиться с моим анализом преступления.
Бенколин сдвинул брови:
– Не уверен, что готов во всем с вами согласиться, мадемуазель. Посмотрим. А пока…
– Вы осмотрели труп? – спросил я. – Он был заколот кинжалом Шарлотты Корде?
– Да. Убийца не потрудился даже стереть отпечатки пальцев. Дело завершено, Джефф. Благодаря им и мадемуазель Августин, мы теперь знаем все, включая подробности смерти мадемуазель Дюшен. – Он хмуро посмотрел на лампу, – Бедный Этьен! Ему никогда теперь не свести со мной счеты…
– Как же, черт побери, он умудрился попасть за это окно? Вот чего я никак не пойму!
– Отчего же, все очень просто. Вы же знаете, Что существует скрытая лестница, которая ведет из ниши за экспонатами в Галерею ужасов?
– Знаю. Вы имеете в виду то место, откуда включается свет?
Он кивнул.
– Убийца, по всей вероятности, заколол Галана либо в нише, либо недалеко от нее. По-видимому, он бросился бежать и упал с лестницы, а потом, Наверное, пополз позади фигур, пытаясь найти выход. Он был уже на последнем издыхании, когда нашел это окно в группе Марата. Но вылезти не успел…
– Это сделал… тот же человек, который убил Клодин Мартель?
– Несомненно. А теперь, Дюран…
– Да, сударь?
– Возьмите четверых людей и отправляйтесь в клуб. Если будет нужно, взломайте дверь. А если они вздумают сопротивляться…
Инспектор чуть заметно улыбнулся, расправил плечи и поглубже надвинул шляпу.
– Что тогда? – спросил он довольным тоном.
– Начните со слезоточивого газа. Если они все еще будут невежливы – стреляйте. Но я не думаю, что они будут невежливы… Никого не арестовывайте. Узнайте, во сколько и зачем Галан выходил ночью. Обыщите здание. Если мадемуазель Прево все еще там, доставьте ее сюда.
– Могу ли я просить, – холодно спросила Мари Августин, – чтобы вы все это сделали, по возможности не пугая гостей?
– Боюсь, мадемуазель, что это маловероятно, – улыбнулся Бенколин. – Однако лучше все-таки будет отпустить гостей до того, как вы приступите к делу, Дюран. Всех слуг задержать. Перекрыв выход, вы должны найти мадемуазель Прево. Она может еще оставаться в номере восемнадцатом. Это все. Начинайте и поторапливайтесь.
Дюран отдал честь и сделал знак четверым из своих жандармов. Одного из оставшихся он поставил в вестибюле, а шестого послал на улицу. Потом все стихло. Я устроился в кресле поудобней, нервы были на пределе, но я испытывал состояние блаженного покоя. Теперь, подумал я (и очень ошибся!), беспокоиться больше не о чем. Мне все доставляло удовольствие: тиканье стенных часов, уголь, горящий в старинном черного мрамора камине, лампа с абажуром и потертая скатерть. Отхлебнув кофе, я взглянул на моих товарищей. Бенколин, подчеркнуто сухопарый в своем черном плаще и мягкой темной шляпе, задумчиво постукивал тростью по ковру. Плечи Мари Августин блестели в свете лампы, она неотрывно смотрела на корзинку с рукоделием, и в ее взгляде были и сожаление, и цинизм. Ничего другого чувствовать было невозможно. По крайней мере, я не мог. Наступило оцепенение после шока, и оно подавляло любые мысли и эмоции. Мы обессилели, для нас существовали теперь только потрескивающий огонь и дружелюбное тиканье часов.
Потом я заметил старого Августина. На нем была серая фланелевая ночная рубашка, она доходила ему почти до пят, отчего он выглядел совершенно нелепо. Его голова на длинной тощей шее была озабоченно наклонена вперед, веер белых бакенбард вихлял из стороны в сторону, а покрасневшие глаза непрерывно мигали. Маленький, трясущийся, он прошлепал по комнате в больших, не по размеру, тапочках, держа в руках пыльную черную шаль.
– Накинь на плечи, Мари, – пискливо упрашивал он дочь. – Ты же простудишься.
Видно было, что она вот-вот рассмеется. Но он был совершенно серьезен, с нежностью укутывая ее плечи этой уродливой тряпкой, и все ее веселье улетучилось.