Заключенному, казалось, наскучили попытки разобраться в себе, и он был совершенно равнодушен к двум своим юным жертвам. После того как комиссия по условно-досрочному освобождению установила для него минимальный срок в пять лет, он продолжал демонстрировать то же равнодушие и эмоциональную холодность, которая заставляла более ранних диагностов определять его как типичного эгоцентричного социопата. Но время от времени он утверждал, что расстроен и даже подавлен своими преступлениями. Психотерапевты не знали, чему верить.
Один из первых экспертов отметил, что заключенный «просит помощи в понимании того, почему он это сделал». Тот же эксперт предложил тюремным врачам протестировать Шоукросса на «возможное органическое поражение». Это был ранний намек на то, что его загадочное поведение может иметь физические причины. Последующее обследование не выявило никаких неврологических нарушений. Шоукросса охарактеризовали как «нормального психопатического индивида», то есть вменяемого, но страдающего поведенческими дефектами, включая отсутствие совести и эмпатии. Этот диагноз подходил половине заключенных в «Грин-Хейвене» и некоторым охранникам тюрьмы.
В течение первых нескольких месяцев за Шоукроссом пристально наблюдали как для его собственной безопасности, так и для защиты окружающих. Насильники, доносчики и бывшие полицейские находились в самом низу иерархии из 2050 заключенных мужского пола, но для детоубийц там существовала особая преисподняя. При въезде в «Грин-Хейвен» ему посоветовали не высовываться, держать рот на замке и никогда не обсуждать свои преступления. Но прошло совсем немного времени, и все тайное стало явным. В январе 1973 года, через два месяца после перевода из «Аттики», в тюрьме появилась статья из «Фронт пейдж детектив» под заголовком «Труп Карен был ключом к могиле Джеки». Текст сопровождали две безошибочно узнаваемые фотографии убийцы.
Месяц спустя в печать вышел номер «Тру детектив» со статьей под названием «„Друг“ детей был убийцей». Фотография Шоукросса соседствовала там с подстрекательским снимком бедной Карен Хилл, лежащей лицом вниз в грязи под мостом на Перл-стрит. Забота о чувствах особо щепетильных читателей проявилась в том, что редакция заретушировала ее голые ягодицы.
Прошел слух, что детоубийцу собираются изнасиловать. Шоукросса предупредили об этом, и в тюремном досье появилась запись: «Расстроен, плачет». Эта угроза напугала его так, что на следующий день он отказался присутствовать на обычной встрече с комиссией по условно-досрочному освобождению. После приказа выйти из камеры он укусил двух охранников, порезал еще одного острым предметом, разбрызгал краски по стене и поджег постель. Десять надзирателей сгребли его в охапку и отнесли в лазарет. Сначала он вроде бы присмирел, но когда снова начал бушевать, его пристегнули ремнями к каталке и накачали торазином.
Три дня спустя, когда двое охранников подошли к его камере, Шоукросс закричал:
– Убирайтесь! Убью обоих. Подождите, пока я выйду. Я убью вас обоих! – Не в первый уже раз он разорвал свои вещи и устроил поджог. На этот раз его успокоили с помощью валиума.
В блоке защиты А-1, где содержался сорок один человек, постепенно восстанавливался порядок, и только Шоукросс оставался проблемой. В январе 1974 года он продемонстрировал свое давнее неприятие терапии, отказавшись присутствовать на беседе с психиатром. Он жаловался на частые головные боли, и ему назначили дарвосет, сильное обезболивающее.
Первоначальная враждебность к нему со стороны других заключенных если и смягчалась, то почти незаметно. Всякий раз, когда он выходил из своей камеры, его встречали плевками и свистом, закидывали всем, что попадалось под руку. Второго сентября 1974 года его втянули в драку, из-за чего он потерял некоторые привилегии, а после еще одной стычки неделю спустя в его личном деле была сделана следующая запись: «Порез на кадыке и правом глазу, ушиб верхней губы и лба».
Но Шоукросс был силен и крепко сложен, так что к тому времени, когда он отсидел три года своего заключения, прежняя вендетта свелась к обзывательствам и рукоприкладству. Большую часть времени он оставался в изоляции от других заключенных. В тюрьме находилось девятьсот убийц, некоторые из них отбывали пожизненное заключение без возможности условно-досрочного освобождения, так что любой из них мог убить другого заключенного, не получив за это ни одного лишнего дня. Шоукросс был вынужден искать общения в других местах.
У меня был секс в тюрьме с женщиной [сотрудницей]. И при этом никаких проблем с оргазмом. Она была крепкого сложения и старше меня. Это было великолепно.
Может быть, потому, что когда я это делал, то очень спешил закончить и убраться оттуда. Я не хотел, чтобы меня обнаружили… Она рассказывала мне о своей семейной жизни, и я просто разговаривал с ней и гладил по голове. Потом я похлопал ее по плечу, и она заплакала. Она обнимала меня и плакала. Так все и началось.
Я не могла добраться до «Грин-Хейвена» – у меня не было ни денег, ни машины. По телефону он сказал:
– Пожалуйста, Пенни, я умоляю тебя поверить мне. Как кто-то мог подумать, что я обижу ребенка?
Потом он заплакал, совсем по-детски. Разве так может вести себя тот, кто убивал голыми руками?
Я просто выбросила из головы мысль о том, что он виноват. Мне еще нужно было растить двоих собственных детей. Я верила, что Арт отсидит свой срок, выйдет на свободу, и мы продолжим с того места, где остановились. Но мне было тяжело. Бывало, я лежала в постели и думала о том, что вышла замуж за худшего из подонков. Что там, в тюрьме, его могут убить в любой момент.
Мы переписывались в течение трех или четырех лет. Потом он перестал писать. А еще через какое-то время я получила наконец письмо, от которого меня чуть не стошнило. Он прямо признался в убийстве двух детей – написал об этом своей собственной рукой! И даже не выразил сожаления. Он сказал мне, что я – единственная, кто по глупости считает его невиновным.
Я написала в ответ, что он – отвратительный тупой сукин сын, и надеюсь, что он умрет. Мне приятно было написать ему: «Пошел на хер…»
Из-за него у меня мозги пошли набекрень. Я не могла из-за него ходить на свидания. Кем может оказаться следующий парень? Убийцей с топором? Я почти не выходила из дома.
Когда он подал на развод из-за «жестокого и бесчеловечного обращения» – можете поверить в такую наглость? – мои родители разозлились на меня за то, что я сдалась и подписала бумаги. Я сказала:
– Это большая и наглая ложь. Я хочу выбраться из этой передряги любым возможным способом и готова ради этого на все.
Он сказал, что хочет развестись, потому что переписывается с помощницей медсестры в округе Делавэр и собирается жениться на ней, когда выйдет на свободу. «Бедная женщина, – подумала я, – сколько всего я могла бы ей рассказать!» Но я промолчала и постаралась забыть о нем. Теперь он стал просто темной тучей в моем прошлом.
Шоукросса посадили, но наша жизнь от этого не изменилась. Большой Пит пил больше, чем всегда, а дети попадали в неприятности один за другим – пьянство, наркотики, хулиганство, домогательства – чего только не было. Иногда им прилетало по заслугам, но по большей части свиномазые подставляли их. Копы так и не простили нам того, что мы написали в газеты. Они даже арестовали меня за мелкую кражу в универмаге «Николс» на Арсенал-стрит. Я ничего не взяла, но мне влепили штраф в семьдесят пять долларов.
Однажды Ричи, мой старший сын, подрался с какими-то парнями возле бара по соседству. Я услышала об этом и побежала туда. Какой-то коп кричал:
– Ну же, Ричи, где нож?
– Какой нож? – спросила я. – У него нет никакого ножа. Вы, копы, холодное пиво в телефонной будке найти не можете. Вы ни на что не годитесь. А ты вот только и делаешь, что пытаешься залезть в трусики моей дочери.
Он начал кричать в свою полицейскую рацию.
– Да, – сказала я, – тебе будет лучше вызвать подкрепление!
Подошли еще несколько копов, и один из них, должно быть, чувствовал себя виноватым, потому что сказал:
– Миссис Блейк, я хочу, чтобы вы знали, я искал вашего сына три дня, будто он был моим собственным ребенком.
– А кто, черт возьми, сказал, что ты этого не делал?
Тут он вспыхнул, а я схватила его за значок и спросила:
– Скажи, у тебя там правда есть сердце?
А он – мне:
– Вы задержаны, леди. Я отвезу вас в участок.
Он бросил меня на заднее сиденье патрульной машины, а когда привез в участок, спросил:
– Кто-нибудь может внести за вас залог?
– Зачем? – сказала я. – Ты ведь меня арестовал. Почему же ты хочешь, чтобы я ушла?
Мой сын Ричи вышел сухим из воды, но я осталась на ночь в тюрьме и заплатила пятнадцать долларов за нарушение общественного порядка. Позже сына отправили в тюрьму за кражу со взломом. Думаю, они решили, что мы поквитались. Что после этого я больше не буду хватать их полицейские значки и называть их в лицо отбросами. Я же сделала вывод, что свиномазых в городе больше, чем Блейков.
Однажды моя сестра Нэнси выглянула из нашего переднего окна и крикнула:
– Мэри, быстрее! Это Джек!
Я выбежала из кухни, но его уже не было. Нэнси сказала, что он смотрел на наш дом, а потом зашел за дерево.
Мы с детьми осмотрели все окрестности, заглянули в переулки и сараи, даже облазили несколько пещер вдоль реки, проверили домики на деревьях и пустые гаражи. Кто-то решил, что надо бы проверить дом старушки Эгнис Томас по соседству с нашим. У нее был кардиостимулятор, и они с Джеком очень дружили – он разгребал для нее снег, подстригал газон и любил захаживать к ней в гости. После того как он пропал, Эгнис наняла несколько человек, и они повесили на столб яркий фонарь, чтобы Джек мог найти дорогу домой. Она горевала по Джеку и сказала мне, что если он действительно умер, то стал самой яркой звездочкой на небе, и там никогда не будет темно.