Так или иначе, мне это не понравилось, о чем я им и сказал:
– Думаю, что это худшее место из всех, куда можно поместить такого типа. У нас здесь тихо, если не считать нескольких шумных студентов колледжа. В дальнейшем могут возникнуть проблемы.
Тут парень из отдела УДО меня прервал.
– Фрэнк, не будет никаких проблем, если ты никому не расскажешь.
А я ему:
– Эй, это что за отношение такое? Мне зарплату платит Дели, а не штат Нью-Йорк и не комиссия по условно-досрочному освобождению. Я живу с этими людьми и общаюсь с этими людьми, и если я чего-то им не скажу…
– Мы бы предпочли, чтобы ты, насколько это возможно, держал все в секрете.
В первый день, когда Шоукросс появился здесь, я увидел, как какой-то коренастый парень выходит из дома по адресу Мейн-стрит, дом 84. Это было старое каркасное здание над магазином Оливера «Файв-энд-Дайм», через дорогу от заправочной станции «Мобил» и «Дейри Делайт». Роуз с ним не было, поэтому я не знал, кто он такой. Он немного постоял на углу, а потом нырнул обратно внутрь. Позже я увидел, как они с Роуз прогуливаются, и понял, что это он.
В тот вечер в «Легионе» меня несколько человек спросили, кто этот приезжий. Я отвечал коротко:
– Знаю только, что он освобожден по условно-досрочному и будет жить здесь.
Ребята спросили, за что он сидел.
– За убийство, – сказал я.
Вот они потом весь вечер эту тему перетирали.
На следующий день я отправился на Мейн-стрит, 84, и домовладелица сказала, что Роуз Мари Уолли сняла квартиру на третьем этаже в задней части дома на свое имя. Я постучал в дверь, и тот парень вышел. Я ему, значит, напрямик и сказал:
– Мне не нравится, что ты здесь, потому что это создает проблемы для меня, для жителей и для тебя.
Он стоял молча, слушал и даже в глаза не смотрел, а потом сказал:
– Что ж, у меня тоже есть свои права.
– Я просто говорю тебе это, потому что ты здесь, и выбор тут не за мной. Но я, мой департамент, департамент шерифа и полиция штата будем наблюдать за тобой. У тебя появится целая семья, о которой ты и не подозревал. Я не угрожаю – просто предупреждаю.
Он что-то там замекал, захмыкал, но так ничего и не сказал и даже глаз не поднял.
Следующие несколько дней я наблюдал за ним как озабоченный. Он устроился на работу к стороннему подрядчику – покрасить, убрать, подмести.
Каждое утро он пил кофе в закусочной «Дели», расположенной через дорогу от его квартиры. Сидел там один, сзади и никогда не разговаривал. Это было необычно, потому что закусочная – центр сплетен в нашей деревне, и все там настроены дружелюбно.
Формально я должен был держать в секрете информацию насчет условно-досрочного освобождения, но я рассказал друзьям, паре учителей, сотрудникам правоохранительных органов. Не дай бог, если бы этот парень обидел какого-нибудь ребенка, а я бы умолчал о том, что он здесь живет. Они бы повесили меня и бросили мое тело на съеденье воронам.
Потом люди начали звонить и спрашивать, безопасно ли разрешать детям приезжать в центр – представьте себе, и это в том месте, где моей самой большой проблемой была сверхурочная парковка! Люди, у которых никогда не было оружия, пытались получить разрешение на ношение и спрашивали меня, не стоит ли купить шестизарядник. Пара семей переехала из дома 84. Там была милая пожилая пара – двадцать восемь лет прожили в одной квартире, – так вот, они боялись пускать в гости своего внука. Другая пара забрала своего четырехлетнего мальчика и маленькую девочку и переехала к бабушке. Люди, которые никогда не запирали двери, стали покупать висячие замки. Дети в возрасте до пятнадцати-шестнадцати лет шли из школы прямо домой и оставались там до утра.
Когда он шел по Мейн-стрит, все переходили на другую сторону. Официантки отказались обслуживать его или Роуз. Была подана петиция, люди позвонили в офис сенатора Мойнихана в Вашингтоне и пригрозили подать в суд на комиссию по условно-досрочному освобождению.
Когда люди позвонили в полицейский участок, я сказал:
– Не волнуйтесь. Я знаю, кто он такой. Я за ним присматриваю.
Они сказали, что этого мало. Как насчет тех часов ночью, когда я сплю? Разве он не может задушить какую-нибудь маленькую девочку? Пристать к какому-нибудь мальчику?
Однажды ночью мне позвонили по рации в машине из департамента шерифа и сказали ехать на Мейн-стрит, 84, и подняться в квартиру на третьем этаже. Они не называли его по имени, но я знал, кого они имеют в виду. Я подумал, может быть, кто-нибудь уже поднялся туда и решил мою проблему.
Оказалось, что звонил сам Шоукросс. Пожаловался, что получает телефонные угрозы, но не стал вдаваться в подробности – мол, «они просто сказали, что мне лучше убраться из города».
– Ну, единственное, что мы можем сделать, – сказал я, – это заставить телефонную компанию установить определитель номера за семь баксов в месяц.
Он – мне:
– Я просто хочу, чтобы вы знали. Я хочу, чтобы это было зафиксировано.
– Хочешь продолжать в том же духе?
– Нет.
– Послушай, Шоукросс, – сказал я, – тебе не кажется, что ты чувствовал бы себя лучше где-то в другом месте?
– Все вы, копы, одинаковы. Вы все пытаетесь выгнать меня из города.
– Воспринимай это так, как тебе хочется. Но люди не хотят, чтобы ты был здесь. В конце концов, один из этих горцев долбанет тебя по башке, а то и еще чего похуже сделает.
– Я плачу триста долларов в месяц за эту квартиру, – сказал он. – У меня столько же прав, сколько и у любого другого.
«Вот уж нет, – подумал я. – Нет у тебя, сукин ты сын, таких же прав. Ты осужденный детоубийца, ты условно-досрочно освобожден, ты потерял свои гражданские права, не можешь голосовать, даже не можешь носить пневматический пистолет. Твои права тебе восстановят в полном объеме не раньше, чем те двое убитых детей вернутся к жизни».
Но я не стал с ним спорить. Просто повернулся и ушел.
Семья Уолли была не особо довольна тем, что Роуз связалась с бывшим заключенным, и через три или четыре дня я услышал, что ее невестка Нэнси сообщила об этом прессе. Позже там привели ее слова: «Мне наплевать. Думаю, я спасла кому-то жизнь».
Все это время репортеры газет и телевидения искали его, но не могли получить его адрес. Когда это стало наконец известно, сюда устремились все – телевидение, радио, газеты, еженедельники, «Онеонта дейли стар» и «Уолтон репортер», «Делавэр каунти таймс», газеты из Бингемтона, Скенектади, Олбани, Сиракьюс. Добавьте сюда несколько клоунов и слона, и был бы уже настоящий цирк. Они не только сообщили, что убийца детей живет в Дели, но и опубликовали фотографии здания и даже засветили номер его квартиры.
Домовладелице ситуация нравилась ничуть не больше, чем мне. Ее жильцы подняли шум, а у нее были собственные внуки, о которых нужно было беспокоиться. Она позвонила своему адвокату и сказала, что не хочет больше видеть у себя этого парня. Тот спросил, кому она сдавала квартиру.
Она назвала Роуз Мари Уолли.
Он сказал:
– Что ж, в таком случае она нарушает договор аренды. Если парень не хочет уходить, это основание для выселения.
Домовладелица предупредила Роуз, и в тот же вечер они с Шоукроссом начали собирать вещи. Следующее, что я помню, это то, как они вышли из переулка и завернули за угол в детский сад в подвале баптистской церкви, в квартале от Мейн-стрит.
Мне позвонил преподобный Лоуренс Дати. Симпатичный парень, я хорошо его знал. Он говорит:
– Шеф, пресса преследует Арта и Роуз, а им и обратиться не к кому.
Я прихожу в церковь, а там Шоукросс, весь красный, стоит заикается. Говорит мне:
– Пресса пытается получить от меня заявление. Я не хочу, чтобы меня фотографировали, и не хочу, чтобы меня беспокоили. У меня есть право на личную жизнь.
– Ну, слушай, – говорю я, – тогда не выходи на улицу. Если преподобный скажет им, что входить в церковь нельзя, они не войдут. Если он позвонит мне и подаст жалобу, я заставлю их уйти.
А сам думаю: «Так-то оно так, да только мне может потребоваться день или два, чтобы добраться сюда».
Он говорит:
– Когда я выхожу на улицу, ко мне пристают репортеры. Я даже не могу выбраться из этого подвала!
– Послушай, я говорил тебе несколько дней назад, что из-за тебя возникнут проблемы. Теперь ты понимаешь, что я имел в виду. И это только начало. Все в городе знают, кто ты такой и где живешь.
Он все время повторял: «У меня есть права!»
Я ответил:
– Мы говорим не о правах, мы говорим о реальности. Репортеры просто делают свою работу. Это и есть свобода прессы. Ты для них новость.
А про себя думаю: «Да, плохая новость».
Он говорит:
– Ну, я все равно убираюсь к черту из этого города. Меня вышвырнули из Бингемтона. Теперь вышвыривают отсюда.
Тогда я впервые узнал, что у него и в Бингемтоне были неприятности. Жалко, что ребята из службы УДО ничего об этом не сказали.
Он говорит:
– Вы же не думаете, что я буду все время сидеть в этом подвале.
– Ну, знаешь, – говорю я, – слава привлекает. Нельзя винить людей за то, что они хотят увидеть знаменитость.
Роуз Мари Уолли была расстроена и обижена. Эта полная, по-матерински заботливая женщина с внушительной грудью, короткими каштановыми волосами и голосом, редко звучавшим громче невнятного бормотания, надеялась на тихую семейную жизнь со своим возлюбленным, бывшим заключенным. Их переписка началась десяток лет назад, после того, как одна из ее дочерей посетила исправительное учреждение «Грин-Хейвен» и вернулась с именем потенциального друга по переписке. Позже Роуз утверждала, что переписка с Артом была самым душевным общением в ее жизни. От первого брака у нее остались не лучшие воспоминания. Муж ее был на двадцать семь лет старше, и они уже много лет жили порознь. Она посещала мормонскую церковь, но не верила в многоженство. Арт написал ей, что на каждого мужчину на Земле приходится десять с половиной женщин, и он намерен получить свою долю перед смертью. Когда она спросила, что он собирается делать с половиной женщины, он написал в ответ: «Найду карлицу».