Он сказал нам, что был экспертом по оружию во Вьетнаме, и там произошло много плохих вещей, но он не может их вспомнить. Сказал, что его дважды ранили, один раз в плечо и один раз в верхнюю часть груди. Сказал, что отравился оранжевым реагентом. Рассказал, как сделать глушитель: нужно надеть на дуло соску из детской бутылочки. Для одного выстрела сгодится.
– Отлично работает. Получается негромкое пуф-ф-ф, и все!
Мы выяснили, что он мог целый день говорить о рыбалке и охоте, безобидных для него темах, но когда мы попытались расспросить его о датах и точных местах, он не говорил ни слова, понимаете? Он оказался гораздо более крепким орешком, чем нам представлялось.
Мы сделали еще один перерыв, и все большие шишки захотели узнать, о чем он говорил. Я сказал им, что он ведет с нами игру, говорит вроде бы много, но по сути не говорит ничего. Кто-то заметил, что продолжать в том же духе всю ночь мы не сможем. Я сказал, что знаю об убийствах слишком мало и что если заговорю на эту тему, он быстро меня раскусит.
Мы вернулись еще на один раунд. Я должен был поддерживать разговор, собирать клочки информации и, возможно, время от времени вставлять словечко. В какой-то момент я спросил:
– Ты когда-нибудь был с проституткой?
Как он изменился! Словно по щелчку! До этого момента он был беспечен и смотрел нам в глаза, а тут так зло бросает:
– Нет!
Я быстро сменил тему. Но минут через пять говорю:
– Арт, мне вот что странно, ты не говоришь, почему тебе не нравятся проститутки.
Щелк! Он снова разозлился и пробормотал:
– Не хочу заразиться СПИДом.
Мы перескочили обратно к теме Уотертауна. Пытаемся разузнать кое-какие подробности убийств, не заставляя его нервничать. Я спрашиваю:
– У тебя был секс с той маленькой девочкой?
– Нет.
– На ней была одежда?
– Да. Шорты или брючки, не помню.
Было видно, как он поник, когда говорил о детях. Изменился весь язык его тела. Он становился таким всякий раз, когда мы упоминали о чем-то, что его беспокоило. Хмурился, сжимал руки на коленях, горбил плечи и опускал голову. Просто замыкался в себе, сжимался в этой позе и пытался соскочить. Мы отступали, но потом, через некоторое время, снова возвращались к этой теме.
Наконец-то мы узнали кое-какие подробности о маленькой девочке. Она не хотела заниматься с ним сексом; он заставил; она плакала и истекала кровью. Потребовалось некоторое время, чтобы заставить его признать, что секс все же был.
– Да, – сказал он, – я ей вставил.
Мы спросили – сзади? – и он ответил, что да, сзади. От того, как холодно он это сказал, меня затошнило, но я все же смог сдержаться и не выразить чувств. Если вы полицейский, то должны уметь, помимо прочего, сохранять нейтральное выражение лица, слушая мерзости и гнусности. Я видел, как Кампионе и Чарли стараются сохранять самообладание. Мы пытались выяснить подробности того давнего преступления, но он твердил, что не помнит.
Шоукросс заговорил о своей сестре Джин. Сначала я подумал, что он снова меняет тему, но потом понял, что это как-то связано с маленькой девочкой. Он сказал, что у него было «кое-что» с его младшей сестрой, на три года младше его. Сказал, что признался своей матери, что они были «больше, чем брат и сестра».
Чарли спросил, о чем именно он говорит – о каких-то сентиментальных чувствах, половом акте или о чем еще? Шоукросс сказал, что трогал сестру и «ел» ее, когда ей было от четырнадцати до семнадцати, а ему – от семнадцати до двадцати. Закончив, он снова понурился, и Чарли поблагодарил его за откровенность.
Через некоторое время он начал рассказывать о своей сексуальной жизни с Кларой, сказал, что у него проблемы с эрекцией и оргазмом, но с ней у него получалось лучше, чем с Роуз. Я спросил почему, и он ответил:
– Клара дует мне в ухо и засовывает в ухо язык.
Дома, по его словам, секс удавался лучше, когда Роуз была сверху. Он не мог достичь оргазма ни с одной из них, и ему было больно, когда он пытался; он думал, что это как-то связано с чувством вины из-за прошлого. Врачи назначили ему урологическое обследование, но он на него не явился.
Ближе к вечеру мы сделали перерыв. Джон Маккэффри сказал:
– Послушайте, я хочу, чтобы вы, ребята, подумали вот о чем. Вы оба начали сегодня в восемь утра и устанете раньше, чем Шоукросс. Вы привыкли работать днем, а у него ночной образ жизни. С таким парнем можно играть долго, но потом он скажет: «Эй, вы арестуете меня или отпустите?»
Джон предупредил нас, что не все из собравшихся в раздевалке согласны с тем, что мы взяли нужного парня. Психолог-криминалист, изучивший досье Шоукросса, сказал, что педофил никогда бы не переключился с убийства детей на убийство женщин.
Мы – Джон, Чарли и я – думали по-другому. Кампионе тоже, он располагал самой полной информацией по этому делу. Мы не сомневались, что Шоукросс – тот, кого мы ищем. Как и почему – пусть психологи в этом разбираются потом.
Лейтенант Джеймс Боннелл в своей обычной прямолинейной манере описал сцену в казармах Брокпорта как «сраный бардак». Сальваторе Вальво, командир отряда местной полиции, проводил большую часть своего времени на открытой телефонной линии, сообщая о развитии событий в свою штаб-квартиру в Олбани. Говард Аллен из местного Бюро уголовных расследований воспользовался другим телефоном, чтобы позвонить в Уотертаун и узнать подробности убийств двух детей. Через некоторое время телефонные конференции на высоком уровне приняли политический оборот, и полицейские начальники в Олбани настояли на том, чтобы Блайт и Милителло оставались с подозреваемым до тех пор, пока он не сознается. Шоукросс был их открытием, и они отстаивали права на свою собственность.
Но полиция Рочестера расследовала убийства уже год и не собиралась уходить со сцены в кульминационный момент. Шеф Эрлахер предупредил, что полиция штата ставит дело под угрозу, что Шоукросс никогда не признается, если к работе с ним не будут привлечены знающие и опытные местные следователи, такие как Ленни Борриелло.
– Наши люди должны работать вместе, – заявил он чиновникам Бюро. – Вы не добьетесь признания, если ваши ребята не знают, о чем, черт возьми, они там говорят. Мы занимаемся этими серийными убийствами уже шесть месяцев.
– Почему бы нам не отпустить его на ночь? – предложил заместитель шефа Рикард. – Я приставлю к нему сотню человек. У нас есть график дежурств, и мы готовы в любой момент вызвать дополнительных сотрудников. Мы понаблюдаем за ним, вместе проработаем новые версии и подготовим дело так, чтобы оно не рассыпалось в суде.
Руководители местной полиции штата были по-прежнему связаны приказами своего начальства. В комнате все стихло, когда Чарльз Сирагуса взял слово. Этот прокурор, худощавый, вежливый мужчина с пышной копной темно-каштановых волос, имел на своем счету длинную череду обвинительных приговоров и усердно работал над расследованием серийных убийств. Независимо от того, какое агентство получило бы признание за раскрытие этого дела, задача Сирагусы заключалась в том, чтобы посадить убийцу.
– Мы все согласны с тем, что Бюро проделало чертовски огромную работу, – сказал он. – Но с юридической точки зрения Шоукросс всего лишь свидетель, сидевший в машине над телом. Чтобы начать допрос лица, содержащегося под стражей, вы должны найти причину для заключения под стражу, но и в таком случае он может отказаться давать показания.
Кто-то высказал мнение, что такая причина может выявиться в результате допроса.
– Это слишком рискованно, – не согласился первый помощник окружного прокурора. – Его допрашивали с перерывами в течение пяти часов, и этого достаточно. Если так пойдет дальше, вы просто провалите это чертово дело. Мой совет – отпустить его домой и попытаться собрать больше информации. Вот тогда все будет по закону.
Два находившихся на месте высокопоставленных сотрудника полиции, шеф Эрлахер и майор Вальво, удалились в боковую комнату, чтобы обсудить это решение. Позже Эрлахер вспоминал:
– Что бы мы ни решили, риск оставался. Если бы парень сбежал, мы все оказались бы в дураках. Представляете заголовок: «Серийный убийца ускользает из рук полиции?» Но если мы будем допрашивать его неоправданно долго, это может выйти нам боком в суде. Нам с Сэлом Вальво потребовалось пять минут, чтобы договориться. Для него это было гораздо более смелое решение, чем для меня, потому что я был начальником своего отдела. Если я облажаюсь, моим делом займется только мэр. Но на Сэла огромное давление оказывало начальство в Олбани. Мы вернулись и вместе сделали объявление. Некоторые из его парней подумали, что мы чокнутые. Как и некоторые из моих.
Решение отпустить Шоукросса обеспокоило меня не так сильно, как некоторых других. К этому времени у нас было множество зацепок для продолжения расследования: «Бронья», «Джи-энд-Джи», «Данкин Донатс», сломанная лодыжка и гипс, старый серо-голубой «Омни» Клары, о котором он проговорился, «Селебрити», его ночная работа, его сексуальная жизнь, его квартира и так далее. Нам нужно было время, чтобы переработать новую информацию. Как правильно сказал окружной прокурор, нельзя арестовать парня за незаконную парковку.
Главная проблема теперь состояла в том, чтобы занять его, пока люди, ведущие наблюдение, занимают позиции вокруг многоквартирного дома. Мы придумали предлог, чтобы задержать его еще ненадолго. Я сказал:
– Арт, я умираю с голоду. Ты проголодался?
– Нет, – говорит он.
Меня поддерживает Чарли:
– Чувак, я тоже умираю с голоду.
Шоукросс сказал, что съел салат, и этого ему вполне достаточно.
Я на минутку вышел из конференц-зала, а когда вернулся, Чарли говорил:
– Слушай, Арт, пойдем что-нибудь съедим. Потом мы отвезем тебя домой.
– Да, Арт, совсем рядом есть отличное место, – подхватывает Тони Кампионе.