Однако впервые увидевшись с ним лично через три недели после ареста, психиатр оказался в таком же замешательстве, как и другие эксперты, чьи досье он просматривал при подготовке к личной встрече. Начиная со второго класса, Шоукроссу ставили десятки диагнозов, общим для которых был вывод о его психической неуравновешенности. Послушав десять-пятнадцать минут раскатистый голос убийцы, Краус обнаружил, что склонен разделить замешательство своих предшественников:
– Впервые встретив его, – объяснял он позже, – я ожидал увидеть классического социопата – мрачного, извращенного, хитрого, злобного, жестокого. Я ожидал увидеть еще одного мужчину солидных пропорций, с покатыми плечами, сдвинутыми на нос очками, вьющимися седыми волосами и настороженным выражением лица. А он выглядел преждевременно состарившимся милым старым дядюшкой, похлопывал себя по животу как у Санта-Клауса, перебрасывался шутками с охранником. Я и представить не мог серийного убийцу, чувствующего себя так непринужденно в тюрьме. Он как будто приветствовал вас у себя дома. Едва ли не первыми его словами были слова сожаления и раскаяния, что никак не соответствовало образу социопата.
Рональд Валентайн, главный государственный защитник от округа Уэйн и друг доктора Крауса, нанял этого психиатра, чтобы оценить возможность психиатрической защиты обвиняемого в деле об убийстве Элизабет Гибсон. (Дела об остальных десяти убийствах рассматривались в суде округа Монро в Рочестере.) Краус часто давал показания в качестве судебного психиатра, интерпретируя душевное состояние обвиняемого для судьи или присяжных.
– Адвокаты защиты, такие как Рон, всегда надеются, что вы согласитесь с тем, что у их клиентов психические проблемы, – объяснял доктор Краус. – Меньше всего им нужен диагноз «социопатия». Люди с таким диагнозом могут быть огромной проблемой для общества, но юридически они не являются сумасшедшими. Когда этот вопрос впервые возник между мной и Роном, я сказал ему: «Если ты хочешь услышать другое мнение, обратись к другому психиатру. Я не могу назвать социопатическим поведение, которое таковым не является». Что ж, Рон – человек здравомыслящий, и он принимал мой подход в течение пятнадцати лет. В деле Шоукросса он был очень конкретен. Он сказал: «Дик, я не хочу, чтобы ты сразу ставил диагноз. Только не говори мне, что он антисоциальный тип, – мы это уже знаем. Сохраняй непредвзятость. Отступи и послушай его. Социопат он или нет, не так важно, скажи мне, почему этот парень стал серийным убийцей». Эта задача стояла передо мной с самого начала.
Определить профессию Ричарда Крауса по его речи или внешности не так-то просто. Этот неприхотливый человек со взрывным смехом, характерным для комической оперы, избегал профессионального жаргона, а такие слова, как «гебефреник» и «неврастеник», использовал только в случае крайней необходимости. Высоко ценя терпение и скрупулезность, он отличался чрезмерно развитым любопытством, нередко отвлекавшим его на трудоемкие проекты.
У Крауса был средний рост, редеющие темные волосы, живые темно-карие глаза, орлиный нос, эффектные черные усы, мягкий басовитый голос и склонность прочищать горло короткими хрипловатыми прокашливаниями. Лицо его обычно проглядывало сквозь серебристо-серые струйки дыма от ментоловых сигарет «Силва Тинс». В одежде он предпочитал темные костюмы и консервативные галстуки, характерные для представителей его профессии, но выглядевшие так, словно их выбрали по старомодным каталогам «Орвис» или «Л. Л. Бин». Свободное время он посвящал занятиям вполне предсказуемым и не блещущим оригинальностью: летом копался в саду своего сельского дома, плавал в крытом бассейне или возился со своим крепким золотистым лабрадором по кличке Генерал Борегар. Зимой он рубил дрова и виртуозно управлялся со снегоуборочной машиной. Он был разведенным отцом шестерых детей и расслаблялся, играя Скотта Джоплина и Шопена на старом рояле, занимающем центральное место в большой барочной гостиной, где хозяйничала его восьмидесятисемилетняя мать, пытавшаяся защитить своего сверхзанятого сына от поздних посетителей короткими фразами со шварцвальдским акцентом: «Извините. Доктора нет дома».
Родители психиатра, немецкие эмигранты-интеллектуалы, прибыли в Нью-Йорк в конце двадцатых годов и вскоре обосновались в культурном центре Рочестера. Его мать Мария была художницей, а покойный отец по имени Альфонс, лингвист, химик и церковный органист, в течение тридцати пяти лет переводил иностранные патенты и документы для фирмы «Кодак». В четырнадцать лет их единственный ребенок занимался игрой на фортепиано по три часа в день, мечтая предстать перед многотысячной публикой в качестве артиста уровня Горовица или Падеревского. Ричард прошел прослушивание в музыкальной школе Истмана, но отказался от предложенной учителем прелюдии Рахманинова до диез минор по той простой причине, что «ее играли все чертовы пианисты в городе». Разрешения сыграть любимое скерцо Шуберта ему не дали.
– К моему удивлению, – вспоминал Краус, – я вполне приемлемо сыграл Рахманинова. Этот старый боевой конь. Бом, бом, бом! Но потом они решили, что маленькая зарплата моего отца слишком высока, чтобы дать мне стипендию.
Разочарованный молодой музыкант отдал себя под опеку отцов-викентианцев в Ниагарском университете, где получил степень бакалавра в 1953 году, после чего перевез свой портативный фонограф в медицинскую школу Джорджтаунского университета в Вашингтоне, где многократное воспроизведение Пятой симфонии Бетховена помогло ему получить медицинскую степень. После службы в военно-морском флоте он окончил ординатуру по психиатрии в Психиатрическом институте Сетона в Балтиморе, став в итоге главным психиатром престижной службы психического здоровья Депола в Рочестере. В дополнение к своим административным обязанностям он лечил около ста пациентов.
Теперь Краус сидел за маленьким столиком напротив замечательной личности иного рода, Артура Джона Шоукросса, и выслушивал неоднозначные откровения серийного убийцы относительно его семьи, тех напряженных отношений, что сложились между ним и родителями («Моя мать говорит, что убила бы его, если бы увидела, что он засматривается на другую женщину, понимаете?.. Мне стыдно за своего отца»), отсутствия интереса к образованию («Я ходил в школу и спал, а потом поднимал голову и смотрел в окно»), многочисленных травм головы, «тридцати девяти подтвержденных убийств» во Вьетнаме, ранений («…шрапнель здесь и здесь, пуля вот здесь»), романа с Кларой Нил, любви к жене, нарушениях сексуальности, а также убийств десяти женщин в Рочестере и одной в округе Уэйн («Ты просто отталкиваешь это от себя и забываешь»). И все это без сколь-либо очевидных признаков нежелания признаваться, хитростей и обмана. Какими бы ни были проблемы серийного убийцы, молчаливостью он не страдал.
На самое первое интервью я приехал в тюрьму вместе с Роном Валентайном на его шумной красной спортивной машине. На номерном знаке было написано «Защитник», но куда лучше подошла бы надпись «Чих-Чих-Бум-Бум»[26]. Приемная представляла собой мрачное помещение с односторонними окнами. Из ниоткуда вдруг раздается жутковатый голос, и вы попадаете в мир стали, плитки, решеток и шума.
Нам выделили закуток размером где-то полтора на три метра. Я давно понял, что если ты работаешь на стороне защиты, то на льготы рассчитывать не приходится. Судебным психиатрам, которые проводили освидетельствование заключенного для окружной прокуратуры, администрация предоставляла просторный тихий кабинет с кофе и удобными креслами. Мы же с Роном работали в бетонной коробке. Но Шоукросс, казалось, не возражал против этого. Думаю, он привык к тесноте и отсутствию комфорта. С верхнего яруса доносился невероятный шум, затруднявший проведение собеседований.
Едва он начал отвечать на мои вопросы, как я подумал: «Святые угодники, куда мы катимся?» Говорил он, похоже, откровенно, но то, что именно он говорил, в минимальной степени материала соответствовало устоявшимся поведенческим моделям. «Что же такое с этим парнем, черт возьми?» – спрашивал я себя.
Проводя судебно-психиатрическое освидетельствование, обычно я довольно быстро получаю представление о человеке на уровне ощущений. С Шоукроссом такого понимания у меня не возникло. Для оправдания убийств он привел целый перечень невразумительных причин: одна женщина его укусила, другая схватила его бумажник, третья назвала педиком, четвертая слишком громко говорила, пятая утверждала, что девственница…
«Боже мой, – подумал я, – и ты предлагаешь это в качестве оправдания убийства?» Он вел себя совсем не так, как я ожидал, не скрывал своих преступлений и нес сущую чепуху. Да, антисоциальные наклонности были налицо, но что еще? Он не напоминал ни одного социопата, которого я когда-либо видел.
Психиатру не потребовалось много времени, чтобы понять: обычные симптомы посттравматического стрессового расстройства (ПТСР) у Шоукросса практически отсутствуют. Краус заведовал психиатрическим отделением больницы в соседнем округе Канандейгуа и хорошо знал этот синдром: кошмары, дрожь, учащенное сердцебиение, злоупотребление психоактивными веществами, флешбэки, приступы паники, трудности с адаптацией. В отличие от жертв ПТСР, Шоукросс воспринимал свой военный опыт спокойно и с удовольствием пересказывал свои кровавые истории.
Конечно, некоторые из них звучали не вполне правдоподобно. Зачем, спрашивал себя Краус, ему понадобилось брать на себя роль мстителя джунглей? Чтобы поддержать свое слабое эго? Убедить себя в собственной значимости, в том, что он достоин жить? Что он заслужил право убивать? Намек на менее эгоцентричную мотивацию появился ближе к концу интервью.
Вопрос: Когда у вас впервые возникло чувство, что вы действительно хотите кого-то убить?
Ответ: Э-э, наверное, когда я начал патрулировать джунгли в одиночку… я продолжал думать о своей сестре, младшей сестре Джинни.