ься пятью-десятью годами с учетом характера преступления. Похоже, он поверил в мою ложь о том, что я убил ее в пылу ссоры. Это означало непредумышленное убийство, то есть вторую степень. Приговор на срок от пяти до десяти лет, а выйти можно года через три-четыре, если буду себя хорошо вести.
Я же постоянно думал про свое письмо Брэду. Самое страшное даже не то, что в нем я признавался в серийных убийствах. Но что, если криминалисты сравнят почерк с записками со смайликами и подтвердят мое признание? Я решил позвонить брату при первой же возможности. В детстве мы с Брэдом не очень-то ладили, но я знал, что могу ему доверять. После отца он был самым оборотистым среди Джесперсонов. Однажды одолжил мне пятьдесят тысяч долларов на аренду грузовика, правда, бизнес не пошел. Когда мы были маленькими, он дразнил меня вместе с другими детьми, но вырос неплохим парнем.
Я удивился, когда в международном аэропорту Портленда нас не встретили журналисты. Я думал, это громкое дело, которое привлечет много внимания. Но пресса мной не заинтересовалась. Подумаешь, очередное убийство на почве секса!
Пока мы ехали через Коламбия-ривер до Ванкувера и тюрьмы округа Кларк, я не отрывал взгляда от окна. На трассе никак не мог поверить, что не сижу за рулем какого-нибудь полуприцепа: моего фиолетового «Пита» или того желтого «Фрейтлайнера», на котором мы ездили с отцом. Теперь я был пассажиром, а вел другой человек. Мне это никогда не нравилось. Я отвратительно себя чувствовал – как в тот раз, когда меня подвозил пьяный приятель. Он постоянно вилял, объезжая столбы, и я крепко зажмурил глаза, чтобы не увидеть тот столб, который убьет нас. Сидя в полицейской машине, я снова закрыл глаза, но все равно продолжал ощущать все знакомые выбоины на дороге, по которым проезжал на грузовике тысячи раз. Мне отчаянно хотелось ухватиться за руль.
Водители других машин смотрели на нас так, будто хотели сказать: «Вон едет убийца, мерзкий сукин сын». Я старался сесть так, чтобы они не видели моего лица. Мне казалось, они все обо мне знают.
В окружной тюрьме меня посадили в блок к насильникам, С-1. Я слышал, что пресса меня уже приговорила – но по какому обвинению? Я пытался вспомнить, как в Вашингтоне казнят убийц. На электрическом стуле? В газовой камере? Уэстли Додда повесили. Я подумал: Боже, как они собираются повесить парня ростом два метра?
В конце концов мне разрешили позвонить Брэду. Я сказал ему, чтобы он уничтожил письмо. Его ответ потряс меня настолько, что я сначала решил, что не расслышал. Он повторил: отец заставил его передать письмо в полицию Селы.
Я был поражен. Я подумал, ему важней было остаться в хороших отношениях со своими приятелями-копами, чем спасти жизнь собственного брата. Отец якобы объяснил ему, что он может оказаться в тюрьме за сокрытие улик. Я сказал, что никаких улик бы не осталось, уничтожь он письмо. Я был его старшим братом, спал в одной комнате с ним. Он должен был делать, как я сказал. Интересно, жалел он позже о том, что сделал?
У себя в камере я опять разозлился на себя за то, что попал в такую ситуацию. Меня навестили мой пятнадцатилетний сын Джейсон и моя четырнадцатилетняя дочь Мелисса, но нас разделяло стекло, а телефон плохо работал, так что свидание прошло ужасно. Мы почти не поговорили, потому что охранники увели меня слишком рано.
Когда меня уводили, я плакал. Мне было стыдно, что дети видят меня таким. Я даже не смог сказать Джейсону и Мелиссе, что люблю их. У меня было такое чувство, что я их больше не увижу.
8Правосудие
1Отец против сына
С первых дней в тюрьме округа Кларк, штат Вашингтон, где он оказался по обвинению в убийстве своей девушки Джули Уиннингем, Кит Хантер Джесперсон словно пустился в крестовый поход против американской системы правосудия. Впервые в жизни оказавшись в центре общественного внимания, он стремился как можно дольше оставаться в свете софитов, подобно злодеям в немом кино.
Для репортеров он выпустил заявление, где утверждал, что хотел не спасти собственную шкуру, а вернуть свободу двум невиновным жителям Орегона, которые пятый год сидели в тюрьме за убийство Таньи Беннетт.
– Это мой главный приоритет, – заявлял он. – Эти люди уже достаточно настрадались.
Он также выражал недовольство тем, что никто в юридической системе не воспринял всерьез его граффити и письма со смайлами.
Журналисты и психологи в порыве энтузиазма выдвигали все новые версии того, почему он стремится привлечь к себе как можно больше внимания. Его сестра Джилл думала, что ее версия самая простая и точная:
– Киту никогда не доставалось внимания, пока он рос.
Другие подозревали более мрачные мотивы. Пытаясь доказать свое превосходство над представителями власти, Кит повторял привычный паттерн в их взаимоотношениях с отцом. Казалось, ему доставляет удовольствие повтор их давнишнего опыта вождения грузовика: умелый ловкий сын против отца-неофита.
Лесли Сэмюель Джесперсон, столкнувшийся в свои преклонные годы с обвинениями сына в насилии в детстве, смотрел на ситуацию по-другому. С самых первых минут, как он узнал о признании Кита в убийствах, альфа-самец старался найти этому свое объяснение.
«В то утро, когда я все узнал, я совсем не мог думать ясно. Помню, я зашел в кабинет моего сына Брэда поздороваться и поговорить о делах. Он выглядел ужасно – глаза красные, лицо бледное. В последний раз он выглядел так плохо в 1985-м, когда мне пришлось сообщить ему о смерти матери. Он протянул мне листок бумаги.
– Вот, пап, – сказал он. – Прочти.
Он сел за свой стол и спрятал лицо в ладонях. Пока я читал письмо Кита, мне стало ясно почему. Брэд с братом шестнадцать лет жили в одной комнате. Мне пришлось перечитать письмо дважды, чтобы понять, что там говорится. Когда я осознал, что Кит признается в серийных убийствах, небо словно обрушилось мне на голову. Я зарыдал и весь затрясся. Мысленным взором я видел моего маленького кудрявого сынка, возвращающегося домой из воскресной школы в Чилливаке, одетого в короткие штанишки и рубашку, которую сшила ему мать.
Конечно, я сказал Брэду отдать это письмо в полицию – иначе он сам может оказаться за решеткой. Я был так расстроен, что мне пришлось обратиться к доктору. Я продолжал дрожать и не мог стоять на ногах. Док сделал мне укол и поставил диагноз – нервный срыв».
2Наследственное безумие
На коктейле из транквилизаторов и антидепрессантов Лес за несколько недель оправился и начал целую программу исследований с целью объяснить поведение своего среднего сына. «Я считал, что этому должен быть ответ. Мы воспитывали Кита точно так же, как остальных наших детей. Не было никаких признаков, что у него проблемы. Он не принимал наркотики, пил редко и вел себя так, будто все в порядке. Физически он был совершенно здоров, у него было нормальное детство: свежий воздух, сельская атмосфера, походы в лес, куча домашних животных, хорошая школа, хорошие друзья. У него было все. Если он мог стать серийным убийцей, кто угодно может».
Лес пошел в библиотеку и взял все книги, какие смог найти по этой теме, включая «Историю отца» Лайонела Дамера[14] – жутковатый рассказ о каннибале Джеффри Дамере. По его словам, эта книга на многое пролила свет. Он даже написал старшему Дамеру, но ответа не получил. Лесу казалось, что инженер-химик из Милуоки напрасно берет часть вины на себя. Ведь это Джеффри убивал людей и мариновал их трупы, а не его отец. Разве не очевидно, что парнишка был просто сумасшедший?
Лес задался вопросом, не было ли в его семье случаев помешательства. Ребенком он слышал, что его дядя Чарли, брат отца Леса, кузнеца, умер в Канаде в психиатрическом госпитале, но никто в их неразговорчивом семействе не обсуждал подробностей. Он побеседовал с родственниками и узнал, что его дядю отправили в психушку за постоянную мастурбацию и угрозы в адрес семейного врача. Лес решил, что идет в верном направлении, и продолжил копать.
Благодаря канадскому Закону о свободе информации он получил необходимые документы. В свидетельстве о смерти говорилось, что Чарльз Эдвард Джесперсон, тридцатидвухлетний рабочий из Чилливака, Британская Колумбия, скончался 19 мая 1934 года. Причина смерти: «самоубийство путем забивания девятисантиметрового гвоздя в череп». Только один сантиметр торчал из его головы, когда пациента обнаружил санитар. Чарли Джесперсон провел в психиатрическом госпитале восемь лет. Ему поставили диагноз «раннее слабоумие» – в 1930-х он использовался повсеместно. В его карте имелась запись, сделанная при поступлении: «Пациент утверждает, что все в его семье отличаются неврастеническим складом характера».
Лес провел сравнение между самоубийцей-дядей и убийцей-сыном. Помимо чрезмерной сексуальности и тяги к насилию, у них были и другие общие черты. Он читал: «…несвязное мышление… беспокойное поведение… обрывочные мысли и высказывания… выраженное эротическое влечение… отсутствие критического мышления… отчужденность и неумение общаться…»
Для Леса та медицинская карточка многое объясняла. Он понял, что в том, что натворил Кит, возможно, никто не виноват – ни родители, ни братья и сестры, ни его жена Роуз, ни его жертвы и уж точно не сам Кит. Как у дяди Чарли, у него просто шарики заехали за ролики.
Лес поведал о своих выводах сыну во вдохновенном послании. «Я подробнейшим образом изучил почти двести страниц текста и могу с уверенностью заявить о вашем сходстве. Врачи в этом тексте утверждают, что его болезнь, “раннее слабоумие”, является наследственной». Он указывал на «очевидные параллели между вашими действиями – твоими и дяди Чарли».
Кит высмеял отцовские соображения. Он вовсе не собирался воспользоваться возможностью и выставить себя сумасшедшим, потомком целого рода неврастеников и внучатым племянником психа-самоубийцы. Его яростное сопротивление заставило Леса заколебаться в своих выводах. «Думаю, ты не сумасшедший, сын, – писал он. – Ты просто позволил твоему члену управлять тобой».