И вдруг в голову пришла дерзкая мысль: а что если попробовать торгануть машиной? Подумал и загорелся. Нет, продавать ее он не хотел, это была с его стороны игра — он искал "кидал", чтобы потом с ними разобраться. С собой возил в сумке нож и топор. Первый день был безрезультатным, второй и третий — тоже. Покупатели находились, но это были "не те" покупатели. Красавин стал подумывать, что "тех" вообще в Сибирске нет. Однако наступил день, когда он дождался. Как же все это было знакомо, по сути, повторилась старая история…
Обхватив пятерней лоб, Красавин надолго замолчал. Голова, голова, что же ты так болишь!…
Да-да, подошли два кавказца в своих "аэродромных" фуражках. Роль покупателей они играли великолепно: машину облазили со всех сторон, подхваливали, деньги попросили пересчитать и даже предложили подвезти Красавина до дома: чего не сделаешь ради хорошего человека! Посадили впереди машины, один из кавказцев сел сзади. "Этот будет бить или душить", — подумал Красавин.
— И не побоялся, что грохнут? — удивился я.
— А как, если я сел к ним вполоборота, они у меня перед глазами. Сумка расстегнута, лежит на коленях, а в ней сами знаете что.
— Но ведь могли машину остановить, — хмыкнул Епифанцев.
— Они так и сделали, когда поняли, что по-другому не получится…
Иному вспоминать прошлое, что соль сыпать на рану. Смотря какое и у кого было это прошлое. Да, бывает, что лучше и не вспоминать, не бередить душу. У Красавина, в его долгом, не всегда последовательном рассказе, наступил именно тот момент, когда "лучше не вспоминать". Зачем пропускать через себя то, что, наоборот, хочется замуровать глубоко в тайниках души и никому никогда ни единого слова. Пусть останется там навсегда и вместе с ним умрет…
Да, но он же обещал майору-земляку открыть тайну? Эх, почему бы и не выплеснуть наружу всю душевную жуть, от которой просто наизнанку выворачивает! Ведь не был же таким — жизнь подвела к этой черте, заставив заняться подлым, гадким, нечеловеческим ремеслом. Но давал этим тварям шанс остаться в живых, а они этим шансом не воспользовались. Сколько еще они натворили бы бед, сколько человеческих судеб искалечили, испоганили?! В душе Красавина боролись два противоположных чувства: зла и добра, жестокости и человечности… Так рассказать или раз и навсегда отрезать, забыть? Зачем в душе ковыряться, и без этого голова трещит и сердце разрывается! Другой же голос подсказывал: расскажи, легче будет.
— …Поверьте, — вздохнул Красавин — я не хотел их смерти. Это не оправдание, но честно — не хотел. Не хотел и свою силу показывать, наоборот, притворился ягненком. Пусть посоображают, думал. Дал шанс выжить. Не воспользовались.
Я вышел из машины с сумкой. В ней были деньги, топорик и большой кухонный нож. Отошли в сторону посадки, они потребовали. Один, что в машине сидел сзади меня, достал нож и велел вернуть их деньги. Не знаю, почему он начал с денег, ведь могли сразу прикончить. Я отдал пакет с деньгами, а руку опустил в сумку. Если что — в руке топор. Тот, что был с ножом, сказал: "Все, малый, ты не обижайся на нас", — и взмахнул ножом. Я отскочил в сторону, стал просить пощады…
"Нет, малый, тебя оставлять нельзя". — Оба бросились на меня, и вот тут-то я выхватил топорик. Они этого не ожидали. А дальше… Дальше было приблизительно так, как чеченский боевик убивал нашего пленного. У меня та картина всегда в глазах стоит… В общем я уже ничего не мог с собой поделать, и никакой жалости к ним не было. Жалость пришла после, когда, отъехав, закопал головы. Не оправдываюсь, да и к чему? Меня вдруг начал бить озноб, я плакал, метался, рвал на себе волосы, одежду. Мне было страшно! Истерика прошла не сразу. Я не смог вести машину, и пришлось загнать ее в посадку и там переночевать. Да, забыл: деньги, документы и всякую мелочевку из карманов убитых я забрал. Не хотел, чтобы их опознали.
Исполняющий обязанности начальника СИЗО шепнул Епифанцеву, что подследственному пора обедать, да и самим надо подкрепиться. Красавина увели, а мы пообедали в кафе, неподалеку от СИЗО. Обменивались мнениями и первое, о чем еще раз договорились, — не мешать Красавину высказаться. Пусть говорит, пока не выговорится, ведь не известно, как завтра себя поведет. После обеда Красавин держался увереннее и спокойнее. Рассказ продолжил сразу, как только привели. Начал с переживаний: страдал из-за содеянного или нет.
— Нет, — вздохнул, — нисколько. Была просто истерика, не более того. Они меня достали…
— А что потом? — спросил я.
— У меня появились деньги. Извозом больше не занимался. Решил открыть свою автомастерскую, опыт-то у меня был. Посмотрел по объявлениям, проехал по нескольким адресам и выбор остановил на Стеклове: дважды судим, наркоман. Стеклов продавал гараж. Договорились, что продавать не станет, а займется ремонтом машин, в них он соображал. Сам я жить стал в Сибирске, снял однокомнатную квартиру, машину держал в гараже Стеклова. Для чего связался со Стекловым? Сам не знаю, просто решил и все. Стеклова предупредил, что если станет колоться, прибью. Вроде держался…
Мы часами молча слушали Красавина, делая в блокнотах пометки. Со стороны это, наверно, выглядело довольно скучно. Один рассказывал, как охотился на "кидал", а потом, дав им шанс, которым они не сумели воспользоваться, убивал, другие его слушали. Ну что в этом любопытного? Скорее — дико и мрачно. Однако лично мне слушать откровения Красавина было как профессионалу-оперативнику весьма интересно. Места, где совершались групповые убийства (кроме Алма-Аты), я проехал, изучил материалы уголовных дел, сам много над этим думал, анализировал, размышлял. Слушая, к примеру, как Красавин готовился к очередному убийству, я уже многое предугадывал и в основном не ошибался. Зная, что преступления совершались в пригороде, я уже понимал, что он сам провоцировал выезд кавказцев за город. Причины находил разные; для "кидал" это и был шанс на жизнь. Да, он и сам здорово рисковал, в дороге всякое могло случиться, но шел на это, как мы поняли, осознанно.
Листая паспорт Гвоздева, Красавин наткнулся на клочок бумаги с адресом двух кавказцев. Вспомнил рассказ о том, как кавказцы его кинули на перепродаже пшеницы. Подумал, а почему бы к ним и не проехать? Далековато, правда, но зато поутихнут страсти по поводу найденных в лесополосе двух обезглавленных им трупов. Милиция проявляет активность, обращается за помощью к общественности… Красавин никогда заранее не планировал, как осуществить задуманное. Обычно все вершилось по ходу дела.
Вот и в этот раз он приехал в Алма-Ату, разместился в гостинице (деньги были) и стал изучать "адресатов". Узнал, что они торгуют всем подряд, даже занимаются перепродажей машин. Стал искать к ним подходы, и вариант был найден. Представился как мелкий наркоделец: мол, появился "товар", а денег нет, вот и готов по дешевке продать машину. Покупатели заинтересовались, тут же договорились о цене. Красавин в данном случае опасался одного — повезут ли кавказцы его к якобы своему другу. Он-то уж заранее определился, куда его должны подвезти.
Покупатели согласились и, как заметил Красавин, даже этому обрадовались. Деньги за машину он получил и пересчитал, а в салоне сидел вполоборота, опасаясь удара сзади. Остановка была выбрана не им. Место тихое, ни людей, ни машин, да и начало темнеть. Держа руку в кармане, один кавказец без всяких намеков спокойно сказал:
— Гони назад бабки за "тачку".
— Раздумали брать? — вроде как испугался Красавин.
— Не раздумали, но бабки гони, а то плохо будет.
Вдали показался грузовик. На какое-то время кавказцы напирать перестали. Приостановив машину, водитель крикнул:
— Помочь?
— Нет, нет, не надо помочь. Ехай!… - Как только грузовик скрылся, Красавин стал умолять: отпустите! Он и деньги готов вернуть, только бы отпустили. Это он — "давал шанс".
— Ты сам наркоман? — ухмыльнулся тот, что держал руку в кармане.
— Брошу, не буду! — захныкал Красавин, а сам сунул руку в сумку, где лежал топор.
— Слушай, сам виноват…
— В чем виноват, не пойму! Берите деньги, только отпустите! — крикнул он.
— Никуда ты не пойдешь! — В руке кавказца блеснул нож, но Красавин уже выхватил из сумки топор…
Все повторилось по предыдущему сценарию: головы сложил в мешок, трупы оттащил в лесополосу и забросал чем попало, а из карманов забрал все, что свидетельствовало о личности убитых. Мешок завернул в целлофан и крепко перевязал. Выехав на плотину, остановился. Светил месяц, кругом ни души. Спустившись вниз, бросил пакет и топор в траву.
Вернувшись в Сибирск, Красавин стал отпускать бороду, ходил только в темных очках и вообще был крайне осторожен. На одном из допросов Терехов спросил его, где он брал топор для поездки в Алма-Ату.
— Проверка на правдивость? — усмехнулся Красавин. — Хорошо, отвечаю: топор в этот раз я взял у Стеклова. Сказал, что надо срубить хороший черенок для лопаты. Стеклов, кстати, так и не знал, где я живу. О своей квартире я ему никогда не говорил.
— А когда поняли, что мы на ваш след напали? — поинтересовался Епифанцев.
— После третьего группового убийства. Я приехал из Полянска, заглянул в гараж, а машины нет и Стеклова тоже. Узнал, что он задержан милицией из-за машины. Я почти не выходил из квартиры, но к гаражу приходил и не раз. Если бы за гаражом велось наблюдение, — меня можно было бы взять намного раньше.
… Красавин решил уединиться и уехал на дачу. Но побыть одному не удалось, приехали родители жены Василия Дворкина. Они дали ему прочесть письмо Василия, в котором тот звал его в гости. Красавин не планировал ехать в Москву, но написать другу пообещал. Вернувшись в Сибирск, он работал со Стекловым в гараже. Работа на какое-то время отвлекла, но вскоре ему вновь захотелось побывать на авторынке. Его туда словно магнитом притягивало.
И — начались одна за другой поездки и охота на "кидал". Но долго и безрезультатно, и он уже решил было ехать в Полянск, встретиться с Аленой, по которой скучал, но…