Сказать не дали.
— Нет-нет! Не отпустим! Останьтесь! — загалдели разом.
Начали рассаживаться за стол. По бокам от Красавина сели тетка и Александра Михайловна. Она сказала, что была у Гунькиных, поинтересовалась, помирился ли Красавин с ними.
— Да уже давно, — кивнул Красавин и почему-то вспомнил, как бегал по приказанию Александры Михайловны за матерью. Она его тогда за Мишку крепко отчитала, требовала, чтобы он извинился. Теперь же говорит:
— Правильно, нечего вам друг другу нервы трепать, и так проблем хватает…
За свою жизнь Красавин выпивал всего дважды. Один раз дома, когда исполнилось семнадцать лет, второй — на выпускном вечере. На семнадцатилетие быстро запьянел и все порывался пойти с обидчиками рассчитаться. Мать с трудом уложила в постель. На выпускном же почти не пил, хотя захмелевшие ребята приглашали пойти с ними в кусты и обмыть аттестат. Помнил просьбу матери — не пей, а то худо будет. Мать все время стращала отцом, что таким же станет, а таким, как отец, младший Красавин быть не хотел.
В день проводов выпивать вообще не собирался. Стесненность и скованность собравшихся держались до первого тоста. Застолье открывать пришлось матери Петра. Смотрел на нее, слушал и диву давался — сроду не думал, что она так ладно все скажет. Вот тебе и безграмотная уборщица! Мать вспомнила как жили-мучались при отце и без отца, какой сынок оказался старательный в учебе, как любит мать и сестру. А уж когда сказала, как она его любит, у многих на глаза слезы навернулись. Подошла, выпила, поцеловала сына.
Петр выпил воду, но «обман» тут же заметил гармонист Петрович. Он, как единственный из приглашенных мужчина, тоже собирался речь держать и заявил, что если «солдат» не выпьет водки, то и играть музыки не будет. Его поддержали. Красавин встал, оглядел собравшихся. Все галдели и, воодушевляя, тянули к нему рюмки. Мило улыбавшаяся Александра Михайловна одобрительно кивнула головой, в глазах же матери он на мгновение уловил что-то вроде испуга… Но нет, показалось, мать тоже согласно кивала головой.
— Что ж, поехали, — сказал и решительно выпил до дна, а пустую перевернутую рюмку, чтобы видел Петрович, поставил себе на макушку. Всем понравилось.
Закусывать не стал и почти сразу начал пьянеть, в глазах поплыло. Пить вторую рюмку его и заставлять не пришлось. Пропала стесненность, зато появились смелость и решительность. Налил, выпил, опять не закусывая. По третьему заходу не удалось: подсевшая мать рюмку отставила, а перед носом Петровича потрясла кулаком.
Тот взял гармонь и заиграл. Спели несколько песен, потом дробно и звучно застучали ногами «Мотаню».
Петр сидел на диване, разглядывая книжку, что подарила классная руководительница. Она уже ушла. «Человек, который смеется», — прочитал на твердой обложке. — А почему это он, интересно, смеется?.. Стал листать, но в голове все путалось и мешалось. Мать взяла книгу, нашла в ней конверт с деньгами и спрятала его. Деньги, что ему подарили, тоже забрала. Вышли на улицу. Петрович вовсю наяривал «страдания» и сам запевал трескучим голосом:
Сшила баба мне штаны,
Да из березовой коры,
Чтобы тело не потело,
Не кусали комары. Ох!..
Тетка тоже в частушках старалась никому не уступить, при этом топала так, что далеко было слышно.
А уж Петрович-то, Петрович так перед ней выгибался, что совсем о жене позабыл, и та несколько раз его одернула.
Мать вынесла графин с вином и бутерброды. Стала наливать тем, кто пришел проводить сына. Люди не отказывались, пили, желали Петру побыстрей возвращаться домой. Петр всего этого не замечал: он увидел сидевшего в стороне пса Дымка. Вспомнился разговор с учителем и как потом осторожно подкрадывался к мусорке, чтобы застать собаку врасплох. Взяв у матери бутерброд с колбасой, отдал его Дымку. Тот мигом съел и преданно завилял куцым хвостом. Красавин стал гладить его по голове и рассказывать, что вот, забирают служить, что он бы и его с собой взял, да нельзя… Парень совершенно опьянел. Не помнил, как, держась за мать и тетку, с песнями дошел до военкомата, как на радостях обнимался и целовался с Гунькиными. Потом мать его переодевала…
С отправкой вышла задержка, и Красавин кричал, грозился побить Мишку Козлобаева. Потом началась икота, и его стошнило. Он кое-как доплелся до сидевшей на земле у забора матери и, положив голову ей на колени, тут же уснул.
Часть вторая По следу зверя
I
С утра пораньше я поехал в ИВС (изолятор временного содержания) для допроса охранника убитого предпринимателя Рюмина по кличке Сильный. В день гибели «шефа», его, как известно, с ним не было. Вначале мне дали неправильную информацию о том, что он якобы помещен в следственный изолятор. Нет, Сагунова Романа Викторовича с двумя подельниками, оказывается, поместили в ИВС. Звоню на КПП. Милиционер охраны, увидев меня в глазок (видно, я достаточно примелькался) открыл сразу же. Заявка о цели приезда была сделана заранее, мне лишь оставалось уточнить у дежурного, свободна ли комната для проведения допроса, что я, поднявшись на второй этаж, и сделал.
Допросы, допросы, сколько их было и сколько еще будет… Дожидаясь, когда приведут Сагунова, оглядываю мрачную с убогой обстановкой комнату. Она невелика. Около зарешеченного окна стол, два стула, ближе к двери — скамья. Все это накрепко прикреплено к полу, давно не крашенному, с белыми, ободранными пятнами. На столе несколько телефонов внутренней связи, на потолке пять продолговатых рамп дневного света, но горят лишь две. Пепельницу на столе заменяет пустая коробка из-под сигарет.
Думаю о том, как поведет себя Сагунов, когда узнает о гибели Рюмина. Получится ли тот эффект, на который рассчитываю? Сам пока не уверен.
Скрипнула дверь, конвоир доставил Сагунова. Бросив на него взгляд, я отметил, что не зря ему дали кличку Сильный. Фигура и в самом деле более чем внушительная. Совсем не разобрать, есть ли у этого человека шея — голова с туловищем слиты воедино. Голова крупная, подбородок и скулы остро выпирают. Цвета глаз не разглядеть, они затерялись глубоко в глазницах. Я знал, что Сагунов был мастером спорта по вольной борьбе, что когда-то его имя в спортивной среде было весьма известно.
Но большой спорт Сильный забросил — слишком много надо было работать, чтобы поддерживать на уровне свою форму. Да и зачем все это, если можно заработать куда как больше и проще. «Охранник. Пугало, вышибала», — говорили о нем. Ну и что? Кому какое дело? Зато житуха — не то что раньше… Однако денег все равно не хватало. Приладился к кражам. Нашлись и дружки-подельники, которые его обожали. Но жизнь стала давать сбои, и — вот, судимость. Когда вышел после второй отсидки, с работой долго не клеилось. Сунулся к одному-другому «авторитетам», а у тех свой круг и свои карманы, лишнего нахлебника брать под крыло не захотели. Как-то повстречал давнишнего подельника и тот предложил «почистить» базу облпотребсоюза. Свой человек с базы поведал, что на склад недавно завезли ходовой товар — кожаные пальто и куртки. Надо было спешить — «кожанки» вот-вот должны были уплыть по районам. В ночь под выходной проломили тыльную стену склада (особых усилий не потребовалось) и под завязку загрузили легковушку. Товар хранили на квартире подельника. Продавали, делились, шиковали. А вскоре Сагунову вообще повезло. Его свели с «толковым» предпринимателем Рюминым. Тот не сразу, но все-таки взял его в свою охрану. Запомнился разговор с ним.
— «Хвост» есть? — спросил Рюмин и окинул оценивающим взглядом Сагунова.
— Нет, — ответил тот. О краже с базы решил умолчать.
— Ты мне приглянулся, беру, — скартавил Рюмин, да так, что Сагунов его понял не сразу.
Новый босс похлопал ладонью по широкой борцовской спине Сагунова, а потом вдруг резко схватил его за мочку уха и притянул голову к себе. Будущий телохранитель увидел ледяные глаза Рюмина.
— Запомни, — произнес тот, чеканя каждое слово. — Если продашь и со мной что случится, тебя мои люди везде найдут… Оттолкнув, строго добавил: — Учти, это не шутка. — Сагунов не относил себя к робкому десятку, но после угрозы на душе будто кошки заскребли. Он был наслышан о нравах коммерсантов, которые ради личной выгоды ни с кем и ни с чем не считались…
Я понимал, что сейчас волнует Сагунова больше всего. Да, кража с базы ничего хорошего не сулит, и он это понимает. Будет использовать любые возможности, чтобы запутать следствие и уйти от ответственности. Но Сагунов не знает, что подельники арестованы и что еще вчера тот, у кого на квартире хранились остатки вещей, во всем сознался, да и второй недолго молчал. С ними работали оперативники райотдела и меня о результатах допроса вечером известили. Работники ИВС были предупреждены, чтобы об убийстве Рюмина Сагунов не узнал. Я решил вообще не касаться кражи с базы, а почти сразу же раскрыл все свои карты. На мой взгляд, в данной ситуации надо было действовать неожиданно. Мне было важно увидеть реакцию охранника на известие о гибели шефа, чтобы понять, замешан он в убийстве или нет.
Представился, но с первым вопросом не спешил. Заметил, что Сагунов нервничает: вначале расстегнул зеленую куртку — жарко, значит, стало, — потом зашаркал ботинками на толстой подошве, несколько раз подтянул к коленкам черные в обтяжку джинсы. Одежда на нем модная и дорогая.
Я попросил бы вас, Роман Викторович, — негромко начал я, — вспомнить, когда и кто интересовался жизнью и работой Рюмина. Может быть, кому-то надо было узнать время и маршруты его движения, как на работу, так и с работы, места, где он любил бывать, отдыхать. Расскажите.
Сагунов, ожидавший любого другого, но только не этого вопроса, уставился на меня абсолютно непонимающим взглядом. В его глубоко посаженных глазах — удивление: а при чем здесь Рюмин?!
Вопрос не праздный, — пояснил я. — Поэтому хорошенько думайте и отвечайте.
Сагунов на какое-то время задумался, лоб покрылся продольными морщинками. Крутые плечи подались вперед: