— Ох, быстрей бы отца Вени назначили, — вздохнула Ирина и стала убирать посуду. — Кроме него рассчитывать не на кого.
— Так как же все-таки с Москвой? Кому ехать?
— Говорит, или самому, или вместе со мной.
— Нет уж, дудки! С тобой! Нашел попутчицу. Я поеду! Черт с ней, с этой подпиской!
— Ну чего ты, милый, раскипятился? Никак ревнуешь? — подошла, села на колени, обняла за шею и замурлыкала кошечкой.
Парамошкин стал чуть-чуть оттаивать, забывая неурядицы. А жена успокаивает: все пройдет и утрясется. Ласки Ирины возымели свое действие.
Спросил:
— А где баба Фрося?
— Ушла в церковь.
— Тогда, может, пораньше бай-бай? День был какой-то дурацкий.
— Не надо, милый, об этом! — многообещающе блеснула глазами Ирина. И — очаровала своей любовью, помогла забыться. После, как всегда, быстро уснула. Григорий же засыпал медленно, мысли переплетались…
Вот Красавин в мастерской. Как же быстро он ее открыл! Но к чему огромная вывеска с надписью: "Парамошкин плюс Красавин"? Надо сказать, чтобы снял… Увидел себя в детстве. Он на Рождество бегает по улице и славит Христа…
Григорий очнулся, и виденье исчезло. А вскоре он крепко уснул, теперь уже без снов.
XXXVIII
Жизнь в Каменогорске текла в своем обычном ритме. Хватало всего: новостей, обыденщины и вялости. Каждая свежая новость быстро облетала город. Больше стало разговоров о скорой смене областной и городской властей. Каждый по-своему оценивал приход к губернаторству директора завода Скоркина. Одни считали его руководителем, который поправит дело: в рот никому не заглядывает, а если надо, то может и матом кого угодно обложить. Другие считали его предателем, слишком быстро перевернувшимся и на гребне реформ выбросившим партбилет. Для критики находилось немало и других причин: завод приходит в упадок, проматываются последние накопления, сотни рабочих уходят, а те, что еще остались, влачат жалкое существование. Зарплату урезали до невозможного, платят не вовремя, если кто недоволен, то разговор один: не хочешь — уходи.
В Каменогорске появлялись все новые и новые ларьки и магазины частников, рынки и мини-рынки. "Челноки" и другие деловые люди, которых окрестили "новыми русскими", торговали где только можно. Одновременно, как естественное приложение к проводимым реформам, начал свирепствовать рэкет, появились бандгруппы, промышлявшие убийствами и вымогательством. Решетки и бронированные двери становились явью, к ним жители привыкали, считая, что теперь без этого не обойтись.
У Парамошкина — день как день, сплошные мотания. Пораньше заехал к адвокату Науменко.
С Виктором Науменко Парамошкин впервые встретился на областных соревнованиях по вольной борьбе. Это было еще в студенческие годы. Науменко, как и Григорий, увлекался, кроме вольной борьбы, восточными единоборствами. Виктор учился на юрфаке университета, Григорий — в пединституте.
Не раз встречались на студенческих вечеринках и танцах. В компании Виктор — великолепный рассказчик анекдотов. Григорий и посейчас помнит некоторые из них. К примеру, анекдот про "мужские кондиции". Это когда судья спрашивает у подсудимого:
— Так скажи мне, каковы у тебя мужские кондиции?
— Чего-чего? — не понял тот вопроса.
— Кондиции, говорю? Ну, сколько можешь спиртного глотнуть?
— Так бы и сказали, что глотнуть, а то кондиции какие-то выдумали…
После учебы Науменко несколько лет отслужил в органах внутренних дел, потом уволился и стал работать адвокатом. О том, что он перешел в адвокатскую контору, Парамошкин узнал при встрече с ним после переезда в Каменогорск. Науменко тогда предложил Григорию поработать охранником в Каменогорском банке. Парамошкин отказался, хотя потом об этом сожалел. Науменко же как в воду глядел, вручив Парамошкину свою визитку: мол, вдруг пригодится. И вот встреча.
Науменко пополнел, лицо добродушное. Все говорило за то, что жизнью он доволен и встрече рад. Зашли в пивной бар. Парамошкин заказал пива, достал из "дипломата" завернутого в газету вяленого леща.
— Соленого нельзя, почки стали барахлить, — поморщился Науменко. — Но ради такого случая — давай уж.
Выпили по бутылке пива, пожевали рыбки. Закурили.
— Ну, рассказывай, старик, что случилось. Только без воды.
Парамошкин как мог обрисовал, что с ним произошло. Науменко изредка перебивал, уточняя. Когда Григорий закончил, сказал:
— Да, гипотетическая ситуация явно не в твою пользу, — он еще в студенческие годы любил ввернуть в разговор не каждому понятное словцо. — А почему сразу не позвонил? Ум хорошо, а два все же лучше. Или не так?
— Думал, сам обойдусь, да и рассчитывал кое на кого.
— И что же?
— Надо потянуть недельки три-четыре, а может даже меньше. Поддержка будет, это железно.
— Если так, то ситуация несколько меняется в твою пользу. На какой день Соломкин тебя вызвал?
— На послезавтра.
— Отлично, послезавтра и явлюсь. А пока давай-ка сочиним на Соломкина жалобу. Как только состряпаем, отнесешь ее в приемную областной прокуратуры. Вечером она поступит на подпись, завтра направим начальнику УВД. Думаю, не помешает. Вот так. А уж насчет шантажа, угроз и издевательств изложим, как надо.
С жалобой провозились почти два часа. Когда Парамошкин переписал копию, Науменко еще раз перечитал ее вслух.
— Слушай, а ведь неплохо получилось! — сказал он. — За такой труд кому-то пришлось бы мне немало заплатить! С друзей не беру, — замахал он руками, видя, что Григорий полез в карман. — Еще подумаешь, деньги лопатой гребу. Но согласись, что получилось неплохо. Представляю, как Соломкин завертится. Пусть, пусть попроверяют, а ты твердо стой на своем. А уж если совсем прижмут, со мной посоветуйся. Понял?
— Какой разговор. Для меня эти дела — темный лес.
— Это уж точно, что темный. Да, и вот еще о чем давай договоримся: идти тебе к Соломкину или лучше мне одному?
— А так можно?
— Почему нет, если, скажем, ты вдруг неожиданно заболел. Естественно, должна быть медицинская справка. Достать можешь?
— У Ирины, кажется, знакомые медики есть.
— Отлично. Решайте и мне — звоночек. Вот так, — протянул, доставая из кармана сигареты, — то одно, то другое, глядишь, и отсрочка суда. А может, его и вообще не будет. Хотя и суд принимает разные решения. Вернет, к примеру, материалы на доследование. Извини, но хотел бы ради любопытства спросить — поддержка у тебя надежная? Сильно "лохматая" рука вмешается?
— Да, очень "лохматая". — Парамошкин рассказал о дружбе с Вениамином Скоркиным и Шлыковым.
Науменко спешил, посмотрел на часы.
— Столько дел, старик, столько дел! — и поднялся.
— До вечера! — хлопнули, как бывало в молодости, ладонь о ладонь.
XXXIX
За полчаса до назначенной встречи Соломкину позвонил Парамошкин и сказал, что из-за болезни явиться в УВД не сможет. Потом из бюро пропусков позвонил Науменко, представился и попросил заказать на него пропуск. Пропуск был тут же заказан.
Соломкин к адвокатам был внимателен. Зачем адвоката настраивать против себя? Ведь он может преподнести какую угодно пилюлю. С Науменко раньше не виделся, потому и не посчитал зазорным спуститься вниз и встретить его лично. Потом предложил выпить чашку чая. Науменко отказался. Что ж, дело хозяйское, было бы предложено. Лишь после этого, как бы между прочим, поинтересовался:
— У Парамошкина со здоровьем что-то? Вроде не из доходяг — и вдруг заболел?
— Он вам, Вячеслав Семенович, должен позвонить. Скажу лишь, что справку об освобождении сам видел, и тут все в порядке. Скорей всего, нервишки сдали, а нервы — ключ ко всему.
— Вы, Виктор Степанович, неплохой психолог. Или ошибаюсь? — О том, что Парамошкин уже звонил, Соломкин смолчал.
— Да, психологией увлекаюсь. Это помогает в работе.
— Вы как хотите, а я все-таки чашечку чая выпью. Не передумали?
— Нет-нет, только что пообедал. — Подумал, что Соломкин уж слишком навязчиво пристает со своим чаем. Видно, что-то пытается разведать. Решил не тянуть.
— Значит так, Вячеслав Семенович, я должен известить вас, что Парамошкин написал и уже отправил в областную прокуратуру и, одновременно, вашему руководству письма. Он информирует инстанции о неправомерных с вашей стороны к нему действиях. Советовался со мной, и у меня не было оснований его в этом переубедить.
— Интересно, интересно! В чем же конкретно выражаются его ко мне претензии?
Соломкин сделал несколько быстрых глотков уже остывшего чая, потом закурил.
"Заволновался, — отметил про себя Науменко. — Видно, подобного хода от Парамошкина не ожидал". Вслух же сказал:
— Зачем мне повторяться, если и сами не сегодня-завтра узнаете. Хотя, если хотите, то в общих чертах я…
— Нет, не нужно. Зачем, в самом деле, если скоро узнаю во всех подробностях.
Жалоба в прокуратуру и УВД Соломкина никак не устраивала. До этого у него проколов по службе не было, приближалось время для присвоения очередного спецзвания. Удачное завершение дела по базе еще больше укрепило бы его авторитет как профессионала. Можно было ожидать и повышения по службе, вакансии скоро появятся. Шеф с его подачи уже доложил начальнику УВД, что на подходе интересное дело, которое, несомненно, заинтересует общественность. И вот все рушится…
Науменко сел в сторону и стал изучать материалы дела, а Соломкин чем бы ни занимался, думал о предстоящем разборе жалоб. Парамошкин недоволен? Чем же? В общем-то, представлял, но больше пытался додумать и оттого нервничал. Науменко подсел к столу и вернул дело. Ничего подписывать не стал. Теперь это откладывалось до завершения рассмотрения жалоб. Чтобы не молчать, Соломкин спросил:
— Как, на ваш взгляд, смотрится тетрадочка с записями? Не правда ли, оригинально разоблачил сам себя?
— Мне Парамошкин об этом рассказывал. Он никакого криминала для себя здесь не видит. Обычный учет. Да и я не вижу тут ничего сверхособенного. Приходили просители, чтобы купить вещички, их столько сейчас. Желание огромное, а денег, как всегда, не хватает. Вот и создалась недостача, не такая уж, кстати, и крупная. Он же просил разрешения погасить задолженность?