Ну а русский эмигрант из числа бывших офицеров обязательно должен сидеть в ресторане в расстегнутом кителе с золотыми погонами и, обливаясь пьяными слезами, петь «Боже, царя храни», отставая от музыки ровно на полтакта. А перед глазами его ностальгической вереницей проносятся расстрелы рабочих, порки крестьян, собственные фабрики и заводы. Только так, и никак иначе. И люди в это верят.
Уверяю: если вы посмотрите на фотографию Вилли Лемана, ставшего прототипом того самого Штирлица, то вам никогда в голову не придет, что это разведчик. Больше того – разведчик советский, а значит – герой в квадрате. С пожелтевшего от времени снимка на вас будет смотреть стареющий провинциальный учитель физкультуры, потрепанный долгой и непростой жизнью. Ничего героического в его облике нет в принципе. Самый обычный человек. Встретив такого на улице, вы равнодушно пройдете мимо. Подумаешь, еще один обыватель. Однако первое впечатление будет обманчивым.
В. Леман – прототип знаменитого Штирлица.
Сотрудник германской полиции Леман добровольно согласился сотрудничать с советской разведкой. Ему был присвоен оперативный псевдоним «Брайтенбах». После прихода к власти нацистов и создания гестапо он стал трудиться в тайной полиции. Согласимся, иметь там своего агента – большая удача для НКВД. Тем более что он был на хорошем счету. Принят в СС и даже повышен в звании. Это незамедлительно сказалось на объеме и качестве передаваемой им в Москву информации.
В 1936 году Леман был назначен начальником отдела контрразведки на предприятиях военной промышленности Германии. После этого в Москве узнали о начале производства в Германии нового вида военной техники: бронетранспортеров и самоходных орудий. Кроме этого, он передал информацию о постановке на конвейер цельнометаллических истребителей, о закладке 70 океанских подводных лодок, о разработке нервно-паралитических отравляющих веществ. И самое главное – сообщил о начале работ по созданию жидкостных ракет дальнего действия под руководством Вернера фон Брауна.
И вот в этот момент связь с ценнейшим агентом была потеряна. Дело в том, что с 1935 года с ним работал нелегал Василий Зарубин. После его отъезда в Москву работу Лемана курировал Александр Коротков. Но в конце 1938 года почти все, кто имел отношение к Леману, были отозваны на Родину и вскоре ликвидированы как враги народа. Сказались последствия дела Тухачевского. О такой мелочи, как функционирование иностранной агентуры, никто, разумеется, не подумал. Новые сотрудники еще не имели должных профессиональных навыков, а старые были успешно расстреляны без идиотской волокиты, как выражался Ильич.
В июне 1940 года, все еще не имея указаний из Москвы, Леман решился на отчаянный шаг. Он положил в почтовый ящик посольства письмо, в котором просил восстановить связь. Больше того, в письме указывалось, где и когда с ним можно встретиться. И даже сообщался пароль. Фактически Леман в тот момент совершил самоубийство. Автора, к счастью, не сочли сумасшедшим или провокатором. Письмо было переправлено в Москву, где было немедленно принято решение восстановить связь с «Брайтенбахом». В августе в Берлин прибыл Коротков. Единственный человек, оставшийся в живых после сталинских чисток, кто знал Лемана лично. Именно ему советский агент передал копию доклада Гейдриха «О советской подрывной деятельности против Германии», предназначавшегося для высшего руководства Третьего рейха…
Вы оценили подлинные последствия дела Тухачевского? Это вам не странные размышления некоторых публицистов о том, как Гамарник, останься он жив, сокрушил бы одной левой дивизии СС «Лейбштандарт Адольф Гитлер» и «Дас Райх». Суровая правда эпохи. Именно поэтому об этом сегодня вспоминать как-то не очень принято. Хотя уже и агентурное дело Вилли Лемана рассекретили и опубликовали. А все потому, что разведка входила в НКВД. А там, как известно, жертв не было. Одни только палачи.
Ненамного лучше обстояли с этой точки зрения дела и в иных государственных структурах. Посмотрим внимательно на ситуацию, например, в Народном комиссариате иностранных дел. В эпоху Чичерина и Литвинова внешнеполитическое ведомство СССР обладало высококультурными кадрами. Дипломаты, принятые на службу в первые годы советской власти, прекрасно владели юридической и дипломатической культурой того времени. Помогало им в этом знание иностранных языков и близкое знакомство с ведущими западными странами. Эти же критерии компетентности вплоть до середины 30-х годов не ставились под сомнение руководством страны, хотя и вызвали определенное идеологическое недоверие к их носителям. В частности, владение иностранными языками воспринималось как социально и политически сомнительное. Так, например, характеристика, данная ЦК в 1926 году будущему полпреду в Лондоне Майскому, гласила: «Хорошо знает английский язык. Имеет кое-какие связи в Англии по старой своей меньшевистской деятельности. Эта связь является его плюсом и в то же время его минусом».
Первая волна арестов, инициированная Ежовым, совпала с публичными судебными процессами 1937 года и привела к постепенной ликвидации старого дипломатического корпуса. Бывший полпред в Лондоне и бывший замнаркома иностранных дел Сокольников предстал перед судом на процессе Пятакова и Радека и был приговорен к десяти годам тюрьмы. Еще один замнаркома иностранных дел, Крестинский, проработавший долгие годы полпредом СССР в Берлине, был приговорен к расстрелу на процессе по делу Бухарина в марте 1938 года. Дальше последовали аресты на уровне полпредов: Карахана, Розенберга, Антонова-Овсеенко, Подольского и Бродовского. Лишь Раскольникову удалось скрыться за границей.
На партийном собрании, состоявшемся в Народном комиссариате иностранных дел в июле 1939 года, Молотов открыто и громогласно критиковал своего предшественника: «В вопросе о подборе и воспитании кадров не был вполне большевистским, так как товарищ Литвинов держался за ряд чуждых и враждебных партии и советскому государству людей и проявил непартийное отношение к новым людям, перешедшим в НКИД».
Под «чуждыми и враждебными партии и Советскому государству» людьми подразумевались дипломаты времен Чичерина и Литвинова. Прежде всего – старые революционеры, имевшие иногда связи с противниками Сталина. Их политическая жизнь начиналась часто вне большевистской партии, и они успевали завести большое количество знакомств за границей в годы ссылки и в силу своей дипломатической деятельности. Некоторые из них все же избежали репрессий: Коллонтай, услугами которой правительство воспользовалось потом на мирных переговорах в Финляндии, Майский, оставшийся на своем посту в Лондоне, Трояновский и Штейн, хотя и отозванные со своих постов в Японии и Италии, но оставшиеся «в резерве».
После дела Тухачевского в аппарате НКИД произошла практически полная смена состава. Молотов вспоминал о послевоенных дипломатах как о простых исполнителях, а Коллонтай видела в новых служащих Наркоминдела причину дипломатических неудач СССР в 1946–1947 годах. Неспособны они были понять психологию лидеров других стран. Во многом эти изменения объясняют особенности советской внешней политики послевоенного времени. Но это уже другая история.
Пока же вернемся к Тухачевскому, он ведь у нас главное действующее лицо. В сухом остатке маршал и его окружение достаточно долгое время выражали открытое недовольство наркомом обороны Ворошиловым. По любому вопросу они имели альтернативную точку зрения, не забывая указывать, что считают Климента Ефремовича некомпетентным. В принципе, с этим отчасти можно согласиться. Кадровые военные действительно имели лучшую профессиональную подготовку. Но при этом с завидным постоянством высказывали настолько авантюрные предложения, что даже некомпетентный Ворошилов сознавал их абсурдность.
Сталин внимательно следил за этим процессом. Он прекрасно понимал причину всех этих прозрачных намеков и ехидных улыбок, этого демонстративного отказа от соблюдения субординации. Тухачевский же сотоварищи уверовали в свою исключительность и неуязвимость. Они понимали, что арест маршала без веских доказательств невозможен. Прекрасно сознавал это и Сталин. Однако в начале 1937 года его терпение иссякло. Ежов получил санкцию на задержание Тухачевского. Он, кстати, в тот момент уже не был первым заместителем народного комиссара обороны.
Красные командиры быстро поняли, что проиграли не сражение, а войну целиком. В первый же день после ареста большинство из них стали давать подробнейшие показания о своей деятельности, причем не только своей. В этой связи мне особенно нравится аргумент защитников Тухачевского, что на первых допросах он своей вины категорически не признавал. Дело в том, что на тех самых первых допросах протоколы иной раз не велись в принципе. Поэтому утверждать, что принципиальный маршал стоически отбивался от гнусного навета, невероятно глупо.
Но это только прелюдия к главному: Тухачевского жестоко пытали, и он, не выдержав, оговорил себя и всех соратников. С этим не поспоришь. Действительно, пытки были разрешены. На сей счет существует шифротелеграмма Сталина секретарям обкомов, крайкомов и руководству НКВД о применении мер физического воздействия в отношении «врагов народа». Это достаточно большой по объему документ. Приведу лишь главное из него: «Известно, что все буржуазные разведки применяют физическое воздействие в отношении представителей социалистического пролетариата, и притом применяют его в самых безобразных формах. Спрашивается, почему социалистическая разведка должна быть более гуманной в отношении заядлых агентов буржуазии, заклятых врагов рабочего класса и колхозников. ЦК ВКП считает, что метод физического воздействия должен обязательно применяться и впредь, в виде исключения, в отношении явных и неразоружающихся врагов народа, как совершенно правильный и целесообразный метод».
Однако этот документ относится к 1939 году, а не к 1937-му. Понятно, что применять подобные меры могли и во время расследования дела Тухачевского. Только вот подтверждающих данных пока не найдено. Еще во времена Хрущева опросили всех выживших участников тех событий. Результат вышел неутешит