С привычной настороженностью сдал пропуск и зашагал по длинным подземным переходам, особенно мрачным после яркого солнца, потом вдоль корпусов, цехами, где сновали электрокары со стопками поддонов, суетились наладчики, операторы, вгоняя в привычный ритм остывшие за ночь станки, чтобы вновь, как вчера и позавчера, строгать, шлифовать и резать сырой металл. Он даже сделал петлю, чтоб пройти через свой участок и услышать: «Как съездил?» Но знакомые бросали на ходу: «Привет, Ваня!» – словно никуда не уезжал, словно могут отлично обходиться без него, давая повседневный план.
В техотделе нестареющий и словно бы вечный технолог Лямкин спросил:
– Как же ты сподобился, Ваня?
А он не мог сообразить, хвалит Лямкин или же укоряет, отчего сразу прохватило страхом, будто мазнули грязной ладонью по лицу. Сапсегов и вовсе ничего не сказал, молча протянул руку.
Расспрашивать стали про магазины, и Малявин поначалу неохотно, а затем увлекшись, взялся пояснять, что в Ереване всюду колбаса трех-четырех сортов, отборная говядина, свинина и масло настоящее, сливочное. Инженеры недоверчиво переспрашивали: «Что, прямо-таки свободно?» Искренне удивлялись, обвыкнув стоять в очередях, а затем брать, что останется.
И как всегда возник спор, начавшись с простейшего: почему у них всего навалом, а у нас шиш на полках ночевал? Под него молодой технолог Зверев, которого все звали Витенькой, взялся рассказывать анекдот про новую породу коров с пятнадцатью сиськами… Его взялся укорять сухонький, маленький, но весьма едкий технолог Теплов:
– Вы, Витенька, эгоист. А наши руководители страны думают еще и об окраинах – это стратегия партии. Приграничные районы нельзя ни в чем ущемлять.
– Пустить бы вас, Теплов, с этой стратегией вечером по магазинам! – откликнулась из своего угла Елена Павловна.
– Браво! – хохотнул Витенька. – Умеете вы лекторов в лужу сажать.
– Вы что, с голоду пухнете? Есть вам нечего? – неожиданно вскинулся Лямкин.
А Ваня все ждал, что хоть кто-то спросит про компрессоры. Ждал, что вызовут к Бойченко или главному механику, начнут узнавать подробности, хвалить, а он объяснит подробно, как непросто было, как обманули его… Обрадовался, когда вызвали на следующий день к начальнику цеха Кипчакову.
Объяснил, как и откуда отправлены компрессорные установки, номера вагонов, нажимая на то, что сам проследил за отправкой на станции Ереван-Сортировочная и вынужден был платить за это из собственного кармана…
– А кто заставлял тебя, кто?.. И что ты там еще натворил?
– Так ведь иначе…
– Не темни! Был у меня следователь. Так что выкладывай начистоту.
Малявин по голосу почувствовал, что Кипчаков все для себя решил, но попытался объяснить, что не знал и не предполагал, какой груз в этом ящике, иначе не поперся бы с ним через досмотр. Ему очень хотелось, чтобы начальник цеха поверил, и нажимал на свое: «Я же не виноват». Но кипчаковская ухмылка и глаза в полприщура объяснили больше, чем любые слова.
Охлестнутый до красноты обидой, буркнул:
– Да пропади они пропадом!
Резко развернулся и пошел к выходу, а то, что Кипчаков не обругал, не остановил, подчеркивало полный разрыв, когда можно спастись лишь заявлением «по собственному желанию».
Начальник техбюро Ситников порвал заявление, выбросил в корзину и так энергично выскочил из-за стола, будто собирался кинуться в драку.
– У-у, кипяток чертов! Ну и!.. – Он не закончил фразу, все и без того было ясно. – Выбрось, Иван, эту дурь из головы! Ты ведь Кипчакова не знаешь. – И чуть было не брякнул, что сам подавал заявление на увольнение дважды, но осекся, решил, что с Малявиным надо говорить по-другому. Так до конца и не отрешившись от множества звонков, неполадок, разной цифири, спросил: – Ты вроде вез что-то недозволенное?
– Так попросил мужик с «Армпроммаша», вот я и лопухнулся. Да и как откажешь? – начал объяснять Малявин, но пронзительно заверещал внутризаводской телефон.
Вызвали Владимира Исаевича, как всегда в объединении, срочно к большому начальству.
Умчался Ситников «закрывать очередную амбразуру», как определила сразу Елена Павловна, а Малявин, мучимый недосказанностью и неопределенностью всей ситуации, спустился в цех. Отыскал Лунину. Ольга Петровна плотно работала вторую неделю с американскими шеф-монтажниками, с улыбчивыми парнями в ярко-желтых комбинезонах. К ней не подступиться. Постоял, посмотрел на ладную, спорую работу наладчиков, пытавшихся довести до ума автолинию «Маховик» на партии литых заготовок, вручную подработанных на наждаках до приемлемого допуска, и прошел на свой участок, где долго не мог уяснить, чего хочет от него сменный мастер.
Отсюда, издалека, ереванская история казалась нелепой, лживой, и он понял к вечеру, что объяснить ничего невозможно.
Утром позвонил в цех «эм-семнадцать» Ситникову по телефону-автомату. Сказал без раздумий и грубовато, что заявление на столе, что на работу он больше не выйдет.
– Болван! – ответил Владимир Исаевич. – Если невмоготу, возьми отпуск. Перемелется, потом видно будет.
– Чего уж тянуть. Получу расчет – часть долгов верну.
– Подожди, Иван, подожди. Поговори-ка с Ольгой Петровной…
– Ваня, прошу тебя, обдумай… – Помолчала, подыскивая верные слова, и Малявин, словно испугавшись, что она их найдет, опустил трубку, которая долго еще взывала:
– Подожди, Ваня, подожди…
Центр Уфы находился на самой пуповине большой материковой возвышенности, обжатой с двух сторон речками, поэтому сверху, с самолета, город напоминал огромный корабль с просевшей в воду кормой. Улочки от центра растекались под уклон, и по ним накатисто шагать и прикидывать по-пацански смело: мол, ничего, выкручусь. До суда оставалась пара месяцев, а проезд туда в две сотни рублей, да адвокату, три сотни на штраф, как рассказывал следователь. А еще сотню срочно Агляму, двести рублей – Ситникову. Получалось девятьсот рублей. «Почти тыща!» – напугал себя Малявин, потому что денег таких никогда не имел. В долг никто не даст, в этом он был стопроцентно уверен. Оставалось украсть…
Малявин заозирался по сторонам, будто собирался грабить сию же минуту, и начал прокручивать разные неожиданные ситуации с забытым в электричке дипломатом с деньгами или подвыпившим мужичком в ресторане. А еще проще – в пивном ларьке…
Он оглядел собственное отражение в витрине промтоварного магазина, сдвинул на глаза кроличью шапку, поднял воротник демисезонного пальто с надставленными рукавами и попытался изобразить лицом что-то угрожающе-страшное, но не получилось. Да он и без того понимал, интуитивно угадывал, что для кражи нужна сноровка, наглость, а главное – безжалостность, чем не обладал, сколько б ни хорохорился.
«Работу денежную! Я пахал бы день и ночь…» Он поджал плечи, напряг живот, словно взваливал уже на плечи мешок с мукой, а через несколько шагов напряг руки, спину, представил полные носилки с раствором. Малявин ускорил шаг, он уже почти бежал к остановке, чтобы ехать к Толяну – нижегородскому грузчику, которому так и не удалось сорвать с него задарма бутылку водки… Два года назад. «Нет, даже чуть меньше», – поправил себя Малявин. А казалось, очень давно. Он потерял работу и тяготился от безденежья. И вдруг в пустом громыхающем автобусе подвернулся школьный приятель Киря и кинулся обниматься. А его старший брат Толян, похожий на дубовый клин, не обносил взглядом, как случалось раньше, а первым протянул руку-лопату с простецким: привет, Ванька! Он с семнадцати лет работал профессиональным грузчиком на мелькомбинате.
– Можно бы к нам в бригаду, бабки у нас приличные. Но мы в иной день по два вагона перекидываем… На каждого! – пояснил Толян и мазнул взглядом по мосластой фигуре, худому лицу. – Ты, парень, не потянешь.
– Я не потяну? – обиделся Малявин. – Хочешь, поспорим?
– Брось, Ванька, не пыли, я весной день у них отпахал, а потом трое суток пластом лежал, – взялся урезонивать Кирилл, чем только еще больше раззадорил Малявина.
– Да ты держи пятерню. На литр водки! Боишься, что ль? – совал он ладошку, потому как завелся и остановиться не мог.
Толян ладонь ухватил и сдавил так, что Малявин затанцевал на месте.
– Ладно, приезжай, – согласился Толян и расхохотался громко, беззастенчиво: – Я на дармовщину водки выпью.
Никогда Иван не ходил под мешком, и поэтому первая пятидесятка, упавшая с транспортера на холку, чуть не повалила, едва дотащил до спускного желоба. Пожалел, что ввязался, что напрасно подшлемник и куртку в муке испачкал, но про себя решил как-нибудь дотерпеть до перекура, чтоб не стать перед всеми посмешищем. Мешков через десять немного приноровился, а грузчики хоть и подшучивали, но раз и другой показали, как правильно ловить на плечо мешок. На зубах, мокрый, как мышь, с трясущимися от перенапряжения руками до обеда все же дотянул, но в столовую не пошел, упал на скамейку в раздевалке, не решаясь при всех сказать Толяну, что на этом шабаш.
А сразу после обеда мастер объявил, что вагонной подачи больше не будет…
Через неделю вспоминал Малявин с некоторым удивлением об этом, помалкивал, не рассказывал, как разламывался по утрам и негнущимися пальцами натягивал носки, а пальцы горели, словно облитые кипятком. Таскал мешки с мужиками на равных, черед свой не пропускал, не хитрил, как иные новички. Вот только бросать с головы на двенадцатый ряд у Ивана не получалось, приходилось под ноги два мешка подбивать. Стали его вскоре на мелькомбинате звать простецки: Ванька-грузчик.
Затем насобачился кидать семидесятку, мешки с гречневой крупой – под самый верх в крытом вагоне. Лишь водку пить на равных стаканами у него не получалось, за что его не укоряли, говорили: ты, главное, червонец в получку отстегивай и не канючь. Он и не жалел, триста пятьдесят рублей в месяц получил и квиток всем знакомым показывал, напрашиваясь на удивленное: «Вот это да, мужик!»
Но что-то томило его, не давало покоя, в перекуры заводил разговор об институте, что надо бы поступить, пока не поздно.