– А где ж этот Беркакит?
– На границе с Якутией, ты мимо поедешь… Вот только на чем?
– На автобусе?
– Эх ты, якутянин новоявленный! Там билеты за неделю берут, а чтоб стоя ехать, бьются врукопашную похлеще, чем в Невере. Об гостинице в Тынде не помышляй. Глухо. Повезет, если завтра дальнорейсовики подберут, а то закочумаешь. Подумай, может, вернешься?
– Шутите, Петр?.. Как-нибудь доберусь, деньги у меня есть.
Только утром, простояв несколько часов на продувном пятачке у автовокзала, пытаясь поймать попутку, Малявин оценил гостеприимство и доброту Петра Бортникова, этого язвительного геодезиста, и поклялся не только выслать обратно старенький ватный бушлат, но и положить в посылку подарок, пусть совсем незатейливый, главное, чтоб от души.
Так и стоял бы Малявин до вечера у трассы, идущей на подъем в гору, да нашелся добрый человек, подсказал, чтоб шел он к столовой, где останавливаются дальнорейсовики.
Брать не хотели. На деньги, что он вытаскивал, предлагая заплатить заранее, даже не смотрели. Едва-едва Малявин уговорил молодого «мазиста» взять до Алдана. И только отсидев ночь в ногах у свернувшегося калачиком водителя оценил по-настоящему наглость своего: «Возьмите до Алдана, ну чего вам стоит?!»
В старинном по сибирским меркам поселке Алдан старательскую артель Таманова знали и дорогу к бараку, где она квартировала, показывали охотно. Неказистый мужичок в телогрейке, из-под нее выглядывала рваная тельняшка, вызвался сопроводить.
– Родственник, что ль? – не удержался, спросил он, как спрашивают простецки бичи и проститутки, которым до всего есть дело.
– Нет, на работу устраиваться, – буркнул Малявин, неприязни своей не скрывая.
– Это в зиму-то? Охолонись, парень! К ним весной с большим заковыром берут.
– Работал, что ли, у них?
– Пришлось однажды. Больно строго… Не по нам это.
Барак стоял крайним в улице и как бы подпирал сопку не сопку, но что-то похожее на нее. Рядом загородка с бульдозерами, самосвалами, раскуроченной техникой и вагончиками, где двое усердно что-то ломали или чинили, вздернув на ручной кран-балке хитросплетение железяк.
– Слышь, мужики! Хохмача к вам привел, на работу хотит. – Сопровождальщик расхохотался, ожидая, что ремонтники его поддержат.
– Что ты ржешь, Семен? Нам работяги всегда нужны. Только не такие ханыги, как ты.
– А я в вашу богадельню, Порох, за сто тысяч не пойду.
– Ну и проваливай тогда… А ты проходи в барак, парень. Спросишь там Ивана Мороза.
Иван Мороз, хозяин барака, трудился в артели с первого дня ее основания «за папу и за маму», как шутили старатели.
Первым делом спросил он Малявина: «Есть хочешь?» – а уж потом про все остальное. Кормил Иван всех, кто приходил устраиваться, за общим столом и разрешал переночевать, но это не значило, что человека возьмут на работу. Чаще Таманов, а иной раз сам Мороз говорил: «Извини, земляк, нам ты не подходишь». Обычно люди безоговорочно соглашались. Изредка пытались протестовать или уговаривали посмотреть в работе. Пока новичок ел за общим столом, рассказывал о себе, выспрашивал других или угрюмовато отмалчивался, Иван Мороз определял, брать или не брать на работу, больше того, потянет ли на полный сезон в их упряжке. Определял почти всегда безошибочно.
После обеда, когда в барак пришел Таманов, он рассказал в привычной своей манере, с матерком о колготне со спецовками, а потом про Малявина, что пацан дерганый, суетливый, успел там-сям поработать и побригадирствовать в Казахстане… «Если не врет, конечно. А в остальном положительный, правильный парень. Долго не продержится».
– Сколько осталось у нас зимовщиков? Четверо да мы с тобой. А дел – о-го-го! Сам знаешь. Заготовку и закупку мы с тобой как-нибудь одолеем. А вот с ремонтом техники, с запчастями хреново. Еще нужны самосвалы, ведь придется грунт из Лихого распадка возить. Последние анализы показали содержание до двадцати грамм на тонну, а здесь мы два-три имеем. Но в распадке нет поблизости воды.
– Качать будем воду.
– Ляпаешь, не подумавши! Это почти два километра трубопроводов, мощные насосы. Это новая подстанция… Ладно, разберемся. Зови парня.
Малявин старательно подготовился к разговору, первым делом решил рассказать, как собрал в Казахстане «газон», но Таманов вбил сразу, без предисловия.
– Скажи, Иван, что ты умеешь делать хорошо, по-настоящему?
– Я окончил техникум по специальности «двигатели внутреннего сгорания», имею водительские права, работал на авиационном заводе…
– Мне не нужны анкетные данные и характеристики от профкома, – прервал Таманов. – Что умеешь? Трактор знаешь хорошо?.. Лебедки, генераторы? А насосы?..
– При желании разберусь, – ответил Малявин без азарта после некоторой паузы, сообразив разом, что ему здесь не светит ничего.
– Ведь стужа начнется через месяц. А я, как гляну на твои хлипкие руки, сразу думаю: этот парень, не приведи господь, кувалду на ногу уронит. Ты, сынок, пойми меня правильно. У нас хорошие заработки, но и вкалываем мы против иных впятеро. Мне нужен механик опытный, а если снабженец, так жох, чтоб выведать, высмотреть мог все не только в Алдане, но и по всему АЯМу, от Невера до Колымы. Так что переночуешь – и бывай здоров.
Иван Малявин с трудом улыбку вылепил и голову не опустил, выходя из комнаты, служившей Таманову кабинетом, даже съязвил, как ему казалось: «Спасибо за науку».
Десяти минут не прошло, как влетел к Таманову старатель по кличке Порох, по имени Сашка Лепехин и загудел напористо, как будто опаздывал к поезду:
– Заявление принес, Алексей Николаевич. Надо ехать. Прислали телеграмму. Забирают, е-мое, сына в армию.
– Жаль, я на тебя полагался, Саня…
– Отсрочку обещали ему, е-мое! Да и затосковал я, Николаич. Не вини, е-мое. И еще к тебе просьба: парня этого, Ваньку, прими хоть на месяц. Ему все одно ждать, пока вещи прибудут. Так уж лучше у нас, е-мое.
– Ты, Саня Лепехин не новичок, знаешь, что не принято у нас влазить.
– Знаю. Но все же Цукана сын, е-мое!
– Аркашки Цукана?.. Дела! Как он там?
– Да как многие, е-мое. Ванька рассказывает, что жена гнала его со словами: «Ни ты сам, ни деньги твои теперь не нужны». Как ушел Цукан после этого, так и сгинул, е-мое! Мне Ванька пересказал такое, у меня, веришь-нет, Николаич, душа в пятки ушла. Аркадий поспокойней, а у меня случись подобное, е-мое, я б не выдержал. Натворил бы делов…
– Пойдем! – скомандовал Таманов всем и себе в том числе.
Большая часть барака зимой пустовала. Да и летом он заполнялся наполовину, но Таманов чужих наотрез не поселял. В левой половине выломали лишние перегородки, устроили библиотеку с бильярдным столом посередине, а напротив столовую, где на зависть всем проверяльщикам, коих перевидала артель без счету, установили самое современное оборудование с электрогрилем, микроволновой печью, а сверх того – японский цветной телевизор. Не меньшей примечательностью – это все знали в поселке – была хозяйка, необыкновенной красоты женщина с заглазным поселковым прозвищем Хромоножка. Красивая настолько отчетливо, что распоследние ухорезы терялись, слегка робели перед ней. Когда узнавали, что Елизавета Максудовна, дочь бывшего наркома, четыре года харчилась в якутском лагере, где ей ампутировали в лагерном лазарете обмороженную ступню, начинали уважать по-особенному.
Ваня Малявин, едва переступив порог столовой, не сдержался, выплеснул свое удивление: «А мою девушку тоже зовут Лизаветой, она тоже красивая!» Чем рассмешил Елизавету Максудовну.
– Нашел красавицу, скоро пятьдесят…
Обычно немногословная, она стала расспрашивать Ваню, откуда он и как занесло в Алдан?
– Аркашкин сын?! – переспросила она удивленно. – Постой, постой!.. Я смотрю и думаю: что-то знакомое в лице. Нос. Правильно, и глаза отцовы…
Возможно, поэтому она так строго и неулыбчиво оглядела Таманова, когда он вошел с Лепехиным и Морозом.
– Не косись, пожалуйста, Елизавета. Не косись. Я не господь Бог, чтоб читать чужие мысли. Ему надо было сказать, что сын Цукана… Но от своего правила не отступлюсь. Это я тебе, Иван, говорю. С месячным испытательным сроком. А не пойдет работа – ауфидерзейн! Так, помнится мне, говорил частенько Цукан. Я думал, хоть ей, душеспасительнице нашей Елизавете, письмецо напишет, ан нет.
– Так ты, Ваня, говоришь, ушел осенью и с концами? – спросил с неподдельной озабоченностью Мороз, словно что-то мог изменить.
– Да. Я в ту осень призывался в армию. Мать одна намаялась, истосковалась, а тут отец вдруг с шампанским, большими деньгами… Короче, нахамил я ему сгоряча. Дурак, молодой тогда был! – сказал порывисто, сердито сдвинув брови, Малявин, и все сидевшие в столовой заулыбались. – Точно помню, как он сказал: «Ох, пожалеешь после об этом!» И вышел из дома. Я к окну. Мне показалось, когда он толкался в калитку и не мог ее открыть, то плакал. Тут я не удержался, стал одеваться и следом за ним. А он – как камень на дно. Бегом к электричке – нету! Побежал к магазину, затем по всей деревне кругами – нет нигде! Недели через две он снова приезжал, но меня дома не оказалось, а мать ему все вещи в сени выставила. Я надеялся, что даст о себе знать, уже четыре года прошло…
– А ведь мужик кремневый, правильный. Ты перед входом резную беседку видел, небось? – спросил Таманов Малявина. – Так это Аркадий мастерил после работы по вечерам. А кое-кто над ним подсмеивался, да? – Таманов голос повысил, словно могли ему возразить. – Вот кто не только умел, но и любил работать. А чтоб чужое взять или товарища подставить – никогда!
– А помните, мужики, как он паренька, который пачку халвы украл, отбил у торгашей и сюда вот привел? После деньги ему на билет собирал…
Чем больше они говорили про Аркадия Цукана, тем тоскливее становилось Ване Малявину оттого, что уже ничего поправить нельзя, можно лишь мечтать иной раз, уткнувшись в подушку, что отец отыщется, и уж тогда-то!..
Ивана Малявина как механика всерьез артельщики не воспринимали, держали на подхва