Его с первого дня поставили к бутаре «на самую легкую» работенку. Лебедочный механизм с ковшом на конце подтягивал и высыпал в бутару ком грунта, а он должен был направлять мощную струю воды из шланга и размывать этот грунт, пока ковш ползет за следующей порцией золотоносного песка. Шланг извивался, как живой, норовил выскочить из рук, а брызги летели веером на несколько метров, если струя ударяла с размаху в булыжник.
Ему не предложили подмениться бутарщики, как это делали обычно, знали, тяжко приходится «шланговому», но Малявин пощады не попросил, отстоял смену в упор. Руки залубенели от перенапряжения, ввалившись в балок, он не смог расстегнуть пуговицы у промокшей спецовки, оторвал их с мясом. На базу ужинать не пошел, повалился в балке на деревянный топчан и сразу провально заснул под грохот дизельного движка.
Август входил в самую зрелую свою пору, когда отходит обильная голубика и жимолость, начинает краснеть настоящая ягода брусника и лезет из земли северный гриб, когда можно растелешиться, не опасаясь мелкой кровососущей напасти, воздух становится духовит, как в аптекарской лавке, напоенный дыханием трав, мхов, кустарников и низкорослых лиственниц, стремящихся проделать свой обязательный круг за короткую теплую пору, чего Малявин не замечал, ошарашенный тяжкой работой.
Через неделю Малявин втянулся в работу на бутаре и смог удивить себя простой мыслью: «Какого черта я тягаю шланг?!» Голова свежо заработала, он вспомнил про поворотный стол-стеллаж для ремонта двигателей.
Сваркой отрезал лишнее, приварил трубу, изогнутую буквой «Г», широкую крестовину. Провозился до самого рассвета.
Злой и решительный, Малявин, не обращая внимания на ругань Воронина, с утра закрепил поворотный стол рядом с лебедочным механизмом. К стойке приделал пружину с веревочной оттяжкой.
Моторист, бульдозерист, пробуторщики, а вместе с ними и звеньевой Воронин, острили во время пересменки с едкой удалью:
– Шланговой, для кого виселицу заготовил?..
– Нет, это он карусель ладит…
Но когда начали работать, даже бульдозерист Тимошкин, подававший к промприбору грунт с вскрышного полигона, не выдержал, выскочил из кабины «сотки» и попросил:
– Дай-ка, Вань, попробую!
Его необычайно развеселило устройство. Он тягал за веревку стойку с закрепленным на конце шлангом, старательно размолачивая струей воды ком грунта, и хохотал, приговаривая:
– Ну и стервец!.. Сам додумался? Да будет врать-то?!. Ох, стервец!
Раньше по нужде отойти и то приходилось «шланговому» уговаривать артельщиков, чтобы подменили, а теперь сами подходили:
– Дай-ка подергаю! Перекурю хоть спокойно…
Удивляла артельщиков простота приспособления, но больше того – простодушное: что это раньше никто не додумался?
Когда звеньевой объявил за ужином, что Малявину велено быть на утренней разнарядке, то старатели занудели:
– Эх, забирают взад механика. А то б Ванька нам новую штуку придумал, чтоб сидели мы все и дергали за веревочки, а солярочник Тимошкин один рогом землю рыл.
Тимошкин в ответ:
– Ишь, размечтались! Подговорю Ваньку, он вам такую штуку сконструирует, что будете одной рукой нагребать, другой выгребать, как заводные.
И только Воронин не смеялся, смотрел напряженно, с затаенной обидой, которой Малявин не понимал.
Таманов как бы сторонился Малявина, испытывая не свойственную ему неловкость из-за того, что попытался на плечи парня переложить часть своих бесконечных забот, это заметила Елизавета Максудовна и высказала с присущей ей прямотой:
– Что ты, Николаич, на Ванечку взъелся?
Он посмотрел внимательно, как бы прикидывая: отшутиться или сказать грубовато, чтоб не лезла, куда не положено? Ответил врастяг:
– Обидеть норовишь, Лизавета? Тут у нас дела посложнее… – И, наклонившись к ней, прошептал: – Крысу ловим. Вот в чем закавыка.
Он между всей суетой, связанной со сдачей золота, отчетов, поломок и разных авралов, не переставал помнить о крысятнике в звене Воронина, но как подступиться, не знал.
В ту августовскую ночь звено Воронина работало во вторую смену. Тянулось самое тяжкое время – после двух часов, когда хорошо выручает кружка крепкого чая.
Неожиданно разнесся вопль Сергея Муштакова: «Общага горит!» Все подхватились мгновенно и попрыгали в самосвал.
Свет не горел, но издали было видно, как серые клубы дыма вываливаются из окон и дверей. Слышались матюки и голос Ивана Мороза:
– Быстрей! Быстрей вещи выносим!
Звон разбитого стекла, дым вырвался из выбитого чердачного окна, и все сразу заметались, запаниковали, хватая, что подвернется под руку, сшибаясь в дымной темноте.
Сумятицу и бестолковый гомон вдруг прорезал хриплый бас Таманова:
– Взяли! Сюда, Мороз, взяли крысу!
Тут же зажегся свет. Дыму оказалось при свете не так много, он выходил быстро через открытые двери и окна. Артельщики сгрудились у входа в сушилку, где лежал на полу Воронин с заломанными назад руками. На нем сидел моторист Сашка Лепехин и цедил свое:
– Зря, Николаич! Кончить бы в темноте гада, и баста!
Никто ничего не пояснял, просто прошелестело шершавое, злое:
– Крысу поймали!
Рассвет едва обозначился на востоке узкой алой полоской, когда старательская артель «Гривна» в полном составе, исключая Воронина, которого Мороз запер в каптерке, расселась в столовой, чтобы решить тяжкое: как поступить с крысой?
Лепехин, словно бы подтверждая свою кличку Порох, неуступчиво бубнил:
– Убить втихаря, и дело с концом!
Одни предлагали посадить его на цепь до зимы, другие – пристроить в зону, третьи – что надо сдать комитетчикам…
Таманов пояснил, что отдать под суд Воронина можно, но тогда конфискуют наворованное им у артели золото, весь сезон поломают, проверками замучают.
– Ведь третий год вместе моем! – сокрушался Тимошкин. – Знал бы – переехал его трактором, клянусь вам!
Звено Воронина было обескуражено больше других. Пробуторщик Семкин спросил о том, что томило всех:
– Как же так, Алексей Николаич, ведь на наших глазах после перевеса пломбировал сумку с отмытым шлихом.
– Все предельно просто. Сумок инкассаторских у него было две, я поздно приметил. Он больший вес подменял меньшим, и все как бы чин чинарем. Сложность была, как взять с поличным? Поэтому пришлось, как в задрипанном детективе, устраивать имитацию поджога. Он клюнул, кинулся золотишко спасать.
Как ни рядили старатели, но окончательное решение пришлось принимать Таманову. На первый взгляд, оно было абсурдным:
– Пусть работает на бутаре до зимы. Задача наша – следить, чтоб не убежал. Особенно следить придется звену, где теперь Тимошкин будет за старшего. И последнее…
Таманов внимательно оглядел всех артельщиков, словно бы отыскивая того, кто может сподличать, сказал:
– Тяжкий случай! Первый за двенадцать лет. Вина моя, мне и выправлять. Вас прошу об одном – не подсучите! Нигде и никому, хотя бы до зимы.
Но уже на утренней разнарядке Таманов сидел у окна за своим столом, чисто выбритый, спокойный и неторопливый, словно ничего не случилось, и только по темным обводьям вокруг глаз можно было угадать, что нелегко ему далась минувшая ночь. После обычных «кому, что и куда» он вдруг сказал голосом помягчевшим:
– Слышь, мужики… Я из-за крысятника механика нашего ругал с понтом, для убедительности. Вы и сами видите, парень он молодой, но с головой, толк будет.
Малявин после этих слов выскочил в коридор, озадачив старателей. Лишь Таманов, похоже, угадав его состояние, сказал:
– Ничего, пусть. Сейчас вернется.
Малявин вскоре вернулся с таким сияющим от улыбки лицом, что остальные невольно тоже заулыбались, а Тимошкин не удержался, пошутил:
– Ты, Иван, что там, водку надыбал?
И все захохотали, заухали, смягчая напряжение минувшей ночи. Вместе со всеми смеялся легко и беззаботно Малявин, готовый после тамановской похвалы работать по две смены, не подозревая, что до ареста осталось несколько дней.
Глава 25Арест
Малявин помнил отчетливо того крутолобого резкого зэка в черной молескиновой робе, помнил затемненный квадрат отстойника, удар в скулу, расчетливый, хлесткий. Хорошо запомнил, что лицо осталось спокойно-презрительным, лишь затвердели, закаменели скулы да сузились глаза.
– Вытряхай торбу! – скомандовал зэк.
Торопливо, почти на ощупь из-за того, что в голове гудело, Малявин развязал тесемки, вывалил всё на грязный пол.
Зэк ногой разворошил вещи.
– Рубаху давай. Платок не новый?.. Нет!
Мазанул взглядом.
– Свитер снимай!
Лобастый раскинул свитер, как в меняльной лавке, крутанул раз-другой, буркнул: «Ништяк. За пятеру уйдет».
В перекрестье десятка пар глаз Малявин собрал с загаженного пола вещи, сложил их в наволочку с жирным квадратным штампом «АлдГОК» и, придавленный общей враждебностью, потому что молчали все, не выразив ни одобрения, ни осуждения, притерся к стене у самой двери.
Со шмона запустили очередную четверку. Зэк молча вышел из камеры, скользнув по лицам презрительным взглядом.
Иван Малявин ненавидел его в тот момент!.. А позже зауважал этого зэка, когда понял, что у тюрьмы жестко-выверенные, отшлифованные законы, которые сразу понять не дано никому. На первый взгляд они дурны, пакостны, безрассудны, но другими не могут быть здесь, в постоянном надрыве, в освещенном днем и ночью пространстве, где нужно в любую минуту знать, что и как делать, если к шее приставили бритву, если «вяжутся», зазывают в игру, подставляют «шнырю» или грозят карцером.
Он начал с Алданского изолятора временного содержания – ИВС, с этакой домашней тюрьмы, где надзирателей все кличут по именам, обеды приносят из ближайшей кафе-столовой «Ветерок». Арестованные – шоферня, старатели, промысловики, залетевшие на пьяном дебоше, поножовщине или женских кознях, якутские бичи женско-мужского пола. Реже – мелкие начальники, хапнувшие через край, и совсем редко рецидивисты. Камера не испугала. В армии отсидел больше двадцати суток на гарнизонной гауптвахте, где деревянные лежаки-вертолеты заносили с мороза ста