Барак, где жили старатели, находился на нижнем краю поселка. Но изолятор Малявина так подсушил, что он взмахнул руками и полетел над землей.
В бараке колготился артельный завхоз, кадровик, кладовщик и кассир в едином лице по фамилии Мороз.
– Наволочку принес? – спросил он первым делом.
– Принес! – ответил Малявин и взмахнул торбой.
– Молодец. Таких уважаю. Ну и вид у тебя! – заблажил он, замахал по-старушечьи руками, что никак не сочеталось с его бандитской рожей и широченными плечами.
– У тебя выпить найдется?
– У меня все есть, – гордо ответил Мороз. – Но ты, Ванька, иди-ка мойся, а я подумаю. Сухой закон в артели не отменен.
Скинув грязную пропотелую рванину, он с удовольствием умылся холодной водой и тут же прибился к столу в комнате Ивана, да еще и Мороза.
– Пиши заявление с двадцатого сентября, – приказал Мороз.
– Это зачем?
– А че ж, увольнять тебя в связи с арестом?
Пока Малявин писал заявление, он кратенько рассказывал, что Таманов поехал в Якутск выколачивать новый бульдозер, что двое суток простояли из-за сломанной мехлопаты…
– Ждем не дождемся Таманова. Надо бы совет артели собрать, а то все старатели встали. Мы последние моем металл. Тяжело. За ночь лед намерзает на два пальца… А тут еще моторист Дроздов облопался водки. Теперь потеряет половину зарплаты.
Он принес из кладовки бутылку спирта, налил полстакана:
– На, пей! Теперь тебе можно.
Малявин не стал разбавлять, выпил так. И начался у него великий жор: две банки тушенки, остатки копченой колбасы, кус засохшего сыра, затем выскоблил до донышка остатки сгущенки и только после этого успокоился.
Под чаек поговорили-порядили, как лучше на Москву выбираться.
– У меня знакомый есть, он тебя завтра на почтовый Ан-2 посадит, – твердо пообещал Мороз. И, не меняя своего командирского тона, приказал не мельтешить и сходить первым делом в поселковую баню.
Мылся и парился Малявин неторопливо, всласть. Мечтал меж тем о лучшей доле, о столице. Вдруг голос мужской: «Малявин здесь есть?» Сердчишко сразу запрыгало. Вышел в предбанник: кто там Малявина ищет?
А чего там спрашивать, когда стоит в дверях сержант милиции:
– Подполковник Сериков прислал за тобой. Срочно нужно.
– Так хоть… трам-па-па-ра, домоюсь!
– Домывайся. Я в уазике буду ждать.
Какое уж тут мытье? Вся охота пропала. Вышел вскоре из бани с тяжелым предчувствием. И не ошибся.
Подполковник Сериков ждал в гостиничном номере обеспокоенный, злой, что проглядывало в порывистых движениях, когда резко хлопал кулаком по ладони, словно вколачивал туда чью-то ослиную морду.
– Сегодня переслали из Якутска на райотдел телетайпограмму: тебя надлежит отправить в Ереван общим порядком.
– Каким таким порядком? – просипел испуганно Ваня.
– Этапами. От тюрьмы к тюрьме… Поверь, я пытался, но лишь получил нагоняй с криками и матерщиной. На флоте, где я начинал мичманом, такого никогда не позволяли, а здесь!.. Ладно, я перетопчусь. Жаль, что на сутки еще не протянули с ответом, тогда бы все законно – тридцать суток, и баста!
Малявин молчал, еще на что-то надеясь.
– Если дашь честное слово, то поедем сдаваться завтра с утра. Ночку переспишь на белых простынях… Даешь слово?
– Даю. Ну а если меня не найти? Уехал, мол. Нетути.
– Нельзя! Объявят во всесоюзный розыск, выловят в первом же аэропорту или на станции. К тому же накажут меня. Строго накажут. А у меня, друг, семья.
– Я понял.
– Вот и хорошо. Машина за тобой придет в девять. Жаль, конечно… Давай хоть по маленькой зачалим, как военморы говорят.
Подполковник Сериков налил в тонкие стаканы водки. Открыл бутылку минеральной воды. Молча чокнулся, выпил, страдальчески морщась, с привычным: «Го-орька, стерва, а ведь пьем». Только теперь Малявин понял, насколько ему скверно, неловко. Говорить было не о чем. Торопливо распрощались. Малявин особо не тяготился, не переживал до тех пор, пока не увидел в углу кучу грязной одежды, которую хотел было сжечь.
– Эх, нет Таманова, – вздыхал Мороз. – Он придумал бы каку штуку.
А что тут придумаешь, если слово дал подполковнику милиции?
В изоляторе утром равнодушно-заторможенного Малявина больше всего поразило заплаканное лицо женщины в милицейской форме. Она открыто ругала начальников: «Сволочи! Как над человеком измываются!..» А начальник изолятора, сухонький капитан, ругался, что нет покою даже в субботние дни. Ругался и подполковник Сериков. Лишь Малявин молчал и неторопливо готовился к обыску, потому что не знал, не ведал, что такое настоящая тюрьма.
Глава 26Этапы, этапы…
Под колесный стук
Трое суток глух
Мой конвойный,
Мой конво-о-йный.
Хочешь, песни пой,
Хочешь, плачь навзрыд.
Лишь один ответ:
«Не положено!»
Весь этап, собранный из поселков Южной Якутии вдоль Амуро-Якутской магистрали, с отростков БАМовской трассы, с самой Тынды: черных и белых, мастевых и блатных, робких подсудимых и крутых строгачей – человек полста впихнули в большую полуподвальную камеру. Тусклый свет зарешеченной лампочки, по периметру – скамейки, намертво вделанные в стену. Пол с бугристым слоем грязи, словно ее не соскребали с основания тюрьмы. Такого же грязно-коричневого цвета стены. Вонючая лужа возле умывальника и замурованного в бетон толчка. И настороженность звериная, разговоры вполголоса с оглядкой. «Отстойник» – фольклор тюремный емок и точен.
Малявина удивила дверь, обитая железом, которое предварительно издырявили пробойником, чтоб острые края торчали наружу – этакий еж. «Зачем?» – спросил он пожилого мужика, сидящего рядом.
– А чтоб не стучали, елы-палы! – ответил тот сердито. И нельзя было понять, сердится он на него или на тех, которые издырявили железо.
– Стучат, один черт, кружками или шлюмками. Первый раз? Понятно. А кружка у тебя есть?
– Есть.
– Дай-ка гляну.
Он повертел кружку, убедился, что ручка на месте, сунул в свой мешок.
– А мне-то как?
– Обойдешься, – ответил мужчина с ленцой, даже не повернув головы.
– Вовка, тут мужик один борзеет.
Вовка – с ним Малявин познакомился в Алданском изоляторе – рассказывал, что держит верх на Алданском ГОКе, что знает многих среди блатного люда. Вовка – этот здоровенный битюг, оглядел своими кабаньими глазками мужика, его руку с наколками и сказал, клоня голову к плечу: «Не связывайся, видно, что прибурелый». Он курил третью или четвертую подряд сигарету, и, когда подносил ее к губам, было заметно, что пальцы подрагивают.
Вдоль скамеек бродил вихлястый хмырь и канючил: «Хлопцы, подогрейте дедушку». С виду ему было не больше сорока лет. К алданским он уже подходил, и они отдали по пачке «Примы», так нет – Вовка дал еще одну…
Хмырь приостановился, осклабился в улыбке и вдруг руками, плечами, животом исполнил такой жест, будто хотел вывернуться наизнанку.
– А сало? Сальца дедушке…
Вовка достал кусок сала, хотя в дороге ели гольный хлеб. Малявин ничего не дал, ничего не сказал, лишь смотрел угрюмо хмырю в переносицу, и он потянулся дальше со своим напевом:
– Ну-ка, хлопцы, подогрейте. Изморозила тюряга душеньку мою…
Так подходили раз за разом. Что-то просили, что-то предлагали на обмен. Особенно просили носки, конверты. Один из таких насел на Малявина.
– Поделись, братан. Ноги сопрели в портянках. А у тя есть, я знаю…
Когда отдал пару хэбэшных носков, он сразу заговорил жестче и уже не просил, а требовал:
– А корешу моему?!
– Да пошел он! – буркнул Малявин обиженно, потому что отдал последнее.
– Куда-куда?..
Памятуя рассказы сокамерников, что не очень удачно пославшего могут избить, поостерегся, сказал:
– А туда! К Макару…
Мужик хохотнул, блеснув фиксами, поднялся со скамьи, пробухтел как бы недовольно:
– Так бы и сказал, что пустой.
Время тянулось медленно. Все, с кем пришлось познакомиться в изоляторе и на этапе, – дерганые, суетливые. Смотреть неприятно, какие тут разговоры. Себя-то со стороны не видно. И чего они опасаются, Малявин не понимал. Как не понял, почему рослый зэк, с головы до ног черный, как ворон, выбрал именно его. В дальнем от двери углу их сидело на корточках, как умеют сидеть подолгу лишь зэки, человек пять-шесть, и один из них подошел, сказал, как о давно решенном:
– Малыш, нужно десять рублей на плиту чая. Выручи, будь корешом.
– А нету у меня.
– Да ты подумай, парень, не торопись, подумай.
– Так нету, я второй месяц…
Он больше ничего не сказал, развернулся и спокойно пошел к своим.
Этап большой, поэтому стали водить на шмон, сразу по четверо. Перед дверью выстроилась очередь. Малявин же особо не торопился, вперед не лез, пристроился одним из последних. Вели два надзирателя. Головной сразу послал команду: «Руки за спину!» – и повел по переходам.
Разделся одним из последних, получив кулаком по спине, потому что все не мог сообразить, что надо не только трусы снять, но и показать все отверстия, вплоть до анального. Он ничего тогда не знал, лишь поторопился вытащить из пояса два червонца. Подал сержанту: «Оприходуйте деньги». Сказал, как учили в алданской камере, чтобы иметь две отоварки в ларьке, когда привезут в Ереван.
Сержант-надзиратель хмыкнул, молча принял деньги. Крикнул:
– Эй, Семеныч, выпиши парню приходный ордер на двадцать рублей!
То ли взгляд, то ли кивок лобастого зэка, подходившего в отстойнике, его напугал так, что он запутался в штанине, задергался, стараясь не смотреть в его сторону, хотя знал, что теперь осужденных и подследственных разведут по разным камерам.
После обыска ему не вернули шариковую ручку, общую тетрадь, тюбик «Поморина», а главное – книги.
– Как же так? – пробовал отстоять он учебники, которые выручали в алданском изоляторе, и он надеялся вытребовать хотя бы самоучитель немецкого языка, который зачем-то был нужен ему, он не знал зачем, лишь где-то в подкорке пряталось воспоминание о бельгийском подданном Андре Малявте.