Паладин зарядил самопал, привычно вскинул к плечу, принял удобную позу с опорой на отставленную назад ногу, навел и выстрелил. Ингарийские самопалы, конечно, не то что гномьи, но из всего огнестрельного оружия, что делали люди, они были лучшими. И к ним подходили гномьи патроны с огнепорошком. Стоили, конечно, такие патроны недешево, и дядя Эрнандо купил с обычным порохом, подешевле, так что выстрел получался громче, но при том слабее. Бласко не учел, что в патронах порох, и закашлялся, случайно вдохнув дым. Но в нарисованный на бочке кружок попал.
– Силен, парень! – с уважением сказал дядин объездчик. – Из такого самопала с плеча палить мало кто может. Мы-то хотели его на телеге укрепить, на поворотной треноге.
– Да с телеги и придется стрелять, не с коня же, кони-то у вас наверное к самопаловой стрельбе непривычные, – Бласко вложил второй патрон, на сей раз разрывной, и навел на бочку. – А пните бочку, чтоб покатилась.
Анья могучим пинком опрокинула бочку, и та, глухо громыхая, покатилась вдоль стены. Бласко выстрелил, полетели щепки.
– Ничего себе, – сказала Анья, подойдя к останкам бочки. – Надеюсь, волколаку башку точно так же разнесет.
От бочки остались только обломки и куча опилок, а оба донышка выбило с концами.
Жиенна, натянув тетиву, решила опробовать лук. Два пастуха повесили на крюк, вбитый в заднюю стену пристройки, три старые циновки из рогожи, сложенные пачкой. Инквизиторка, зажав две стрелы мизинцем, еще две воткнув в землю рядом, быстро украсила мишень аккуратной кучкой стрел. Дядя подошел посмотреть и восхитился:
– Прямо одна к одной, красота. Ну, волколаку точно конец… Жиенна, а ты не хочешь в стрельбе посоревноваться? После таскания обычно турнир лучников устраивают, чтоб и другие, кто в таскании не участвовал, тоже могли бы хватку и мастерство показать. Думаю, дочку Салисо ты точно обойдешь.
Инквизиторка хищно усмехнулась:
– С радостью, дядя. Я им покажу, что такое сальмиянка с салабрийской кровью! Только стрел бы мне хороших, длинных, с гусиными перьями.
– Дамиан тебе сделает какие хочешь, – сказал сеньор Эрнандо. – На это он мастер. Раньше-то моя Станса, пока дома жила, любила это дело, а теперь некому, ну надеюсь, Дамиан не забыл еще, как стрелы мастерить. И, между прочим, в юные годы твоя матушка тоже стрельбу любила.
– Так она меня и научила, – улыбнулась Жиенна. – А потом я еще у лучшей ковильянской мастерицы училась уже сальмийской манере. Сальмийский лук побольше этого, там свои приемы нужны. У нас ведь в старые времена, когда междоусобицы были, все женщины умели и из лука стрелять, и коротким мечом пользоваться. И это стало традицией.
Бласко подошел к старой яблоне и поднял паданку. Показал Жиенне, та кивнула, наложила на тетиву стрелу. Бласко размахнулся и швырнул яблоко повыше. Жиенна вскинула лук и почти сразу же спустила тетиву. Пронзенное стрелой яблоко упало к ногам объездчика, тот поднял его:
– Ого, сеньорита, вот это выстрел! Ну, Салисовой дочке тяжко придется. Но она тоже не лыком шита, стреляет хорошо.
– Вот и посмотрим, – Жиенна выдернула стрелы из мишени. – Посмотрим, кто кого. По-моему, пора сеньорам Салисо показать, что не век им тут быть во всём лучшими, а, как думаете, почтенные, дядя?
Все закивали. Семейку Салисо все Гонзалезовы домочадцы и арендаторы с работниками явно терпеть не могли.
Об этом и заговорили близнецы, когда после обеда пошли на укромный пляжик и, наплававшись, улеглись загорать на полотенцах.
– Сдается мне, эта взаимная, хм, нелюбовь порождена вовсе не победой бабушки на каком-то овечьем конкурсе, – сказал Бласко, закинув руки за спину. Его поисковые огоньки сновали неподалеку, так, на всякий случай. Жиенна, даже не открывая глаз, только ресницами дрогнула, соглашаясь:
– Мне тоже так кажется. Тут что-то глубже и старше. Может быть, даже старше, чем бабушка Людовика. Как думаешь, если мы у нее напрямую спросим – расскажет?
– Сомневаюсь, – вздохнул паладин. – А то бы она нам уже рассказала.
Он тихонько сплел заклятие, отгоняющее комаров и прочих насекомых, и накрыл им весь пляжик. А сестра принялась размышлять вслух:
– Здешние гидальгос ведь все друг другу родня. Все – и Гонзалезы, и Салисо, и Роблесы, и Канеро, и даже этот урод Ибаньез – это кузены или племянники дона Фонтеса в разной степени родства. Салабрийские домены большие, куда больше, чем у нас в Сальме, по сути домен здесь – это земли одного рода, потому-то здешнее дворянство и женится постоянно друг на друге. Чтоб наследственную аренду не потерять, – Жиенна почесала кончик носа. – Бабушка мне говорила. К инцесту тут отношение куда попроще, чем в других провинциях. Почти как в Орсинье, где инцестом считается только если родители с детьми, но, конечно, не настолько. Те, кто соображает, что это нехорошо в первую очередь для здоровья их же детей, стараются все-таки супруга находить со стороны. Бабушка сказала, что дядя отписал Максимильяно, чтоб он обязательно себе какую-нибудь дворянскую дочку нашел не из округа Фонтес. А Стансу и Лилию вообще учиться отправили в Модену аж.
Бласко протянул руку к стоящей неподалеку корзинке, вынул из нее пару яблок, одно дал сестре, во второе впился сам:
– По Салисо не скажешь, что они такие дальновидные. Вид у них какой-то нездоровый – что у самой сеньоры, что у ее близнецов. Но ты это к чему?
– К тому, что вражда кроется наверняка вот в этом. В том, что они все тут родня. Может быть, сеньора Салисо хотела, чтоб Максимильяно женился на ее дочке. Или сына хотела женить на Стансе, а бабушка и дядя отказали. Не зря же наших кузин услали аж так далеко. А сеньора Салисо и обиделась на отказ. К тому же если б Максимильяно женился на ее старшей дочке, а ее наследничек – на Стансе, то Салисо могла бы как-то подгрести под себя еще и земли Гонзалезов. Достаточно было бы, чтоб померли бабушка и дядя, а у Макси появился наследник… и тогда и самого Макси можно было бы… того.
– Хм… Возможно, ты права. Но как-то это всё очень мерзко, – Бласко догрыз яблоко и забросил огрызок далеко в озеро. К огрызку подгребли трое гусей и принялись драться за него. – Чем дальше, тем мне эта сеньора всё меньше нравится. А Рубио Ибаньез… он-то сюда каким боком?
– Думаю, таким, что Салисо его для всяких гадких дел использует, – Жиенна тоже выбросила огрызок на поживу гусям. – А может, теперь он – кандидат в мужья старшей дочки, его земли тоже лакомый кусок… Не знаю.
– Ты хотела как-то за ним последить, – напомнил Бласко. – Так, чтоб при том не соваться на его земли самим.
– А, точно, – Жиенна села, потянулась. – Есть у меня одна мысль... Что, если мы попробуем зачаровать, например, голубя? Возьмем голубя в бабушкиной голубятне, на него печать подчинения и дальноглядные чары с привязкой на себя... и отправим полетать вокруг Ибаньезовой усадьбы.
Паладин задумался, просчитывая сложность заклинаний.
– Ну-у… даже не знаю. Это непросто. И очень ненадежно. Думаешь, почему этим способом уже давным-давно никто почти и не пользуется, кроме совсем уж дилетантов, которым ману девать некуда?
– Так нам же ненадолго, и сомневаюсь, что там есть хоть какие-то защитные амулеты от подслушивания и подсматривания.
– Это заклятие может развеяться или исказиться от чего угодно, и если оно исказится, то можно получить совсем непредсказуемую обратку, – вздохнул Бласко. – Мэтр Джироламо говорил – даже от солнечного света. Очень уж оно неустойчивое. А знаешь почему? Потому что изначально такое только на крови делали. Потом уже переделали под обычную магию, но без крови оно работает очень плохо. Ты же не собираешься на крови магичить?
– Упаси меня Дева, – скривилась Жиенна. – Холера, ты прав. Это нам не подходит. Ну, есть еще способ… взять бумажного голубя, зачаровать и запустить куда надо.
– Сомневаюсь, что получится. Ведь это заклинание – для записок и писем, а чтобы можно было что-то подсмотреть, нужно дальноглядный амулет к нему прибавить, а из-за этого еще придется дополнительно на птичку летучесть кастовать… И какие-нибудь чары незаметности. Нет, это слишком для нас сложно, – возразил паладин.
Жиенна начертила на песке магическую схему и принялась просчитывать заклинание. Бласко внимательно наблюдал. Закончив подсчет, инквизиторка ткнула пальцем в центр, где было обозначено необходимое количество маны:
– Вот где для нас проблема. Так-то мы бы смогли соорудить такую птичку. Но на такое расстояние даже наша синергия, если сработает, все равно не поможет… Были бы мы предметниками, было бы проще намного. Эх, ну и ладно.
– Ну и пес с ним, – Бласко встал, принялся одеваться. – Пойдем, в самом деле, в дом. Всё равно скоро ужин, я хочу спать пораньше лечь, чтоб завтра с утра в село поехать, еще потренироваться барана таскать. Заодно заглянем к Роблесу, посмотрим, как там у него дела. И дядя прав – надо Бенито про Ибаньеза рассказать, что он к тебе приставал. Если в Трех Оврагах терпеть не могут ни Салисо, ни Ибаньеза, то это нам на руку.
Жиенна затерла свою схему, сняла с веток полупросохшие купальные костюмы, и близнецы ушли ужинать.
И опять ближе к утру близнецы одновременно проснулись от кошмара и страшного воя.
Жиенна запустила маленький световой огонек (в спальне вместо ночников-светошариков у кровати стояли подсвечники с плафонами, и зажигать свечи было лень), села на кровати:
– Опять то же самое. И – слышишь – собаки-то молчат.
Бласко поворочался, выполз из-под одеяла:
– Угу. Чертовня какая-то. Почему мы слышим этот вой, а другие – нет? Ведь… Ведь от такого воя весь дом должен был проснуться, гавкали бы собаки, бегали бы слуги… Но тишина.
– Может это потому, что мы – маги? И вой на самом деле слышен только в тонком плане? – вздохнула Жиенна. – Если б услышать его не во сне… может, тогда бы мы сумели понять, что это такое.
– Я вот подумал… вряд ли бы мы услышали его, бодрствуя, – покачал головой паладин. – Я помню, нам наставник Чампа рассказывал, что есть сущности, которых почуять можно только во сне или в глубоком медитативном трансе… О.