Джамино глянул на него исподлобья:
– Ты сам-то когда-нибудь любил?
– Я и сейчас люблю, – вздохнул Оливио. – Безумно люблю. И если бы я не был паладином, я бы мог жениться на ней, она графская дочь и она любит меня… и это был бы первый брак по любви в роду Вальяверде за последние лет триста.
– Когда разбирали в королевском суде наше дело, верховный судья сказал, я помню, что ты теперь – глава рода… и что ты можешь подать понтифисе прошение о снятии обета. И это прошение должны будут удовлетворить, потому что я слаб здоровьем, а других наследников нет. Так может… ты попросишь? – Джамино пристально уставился на старшего брата, ожидая ответа. Оливио чувствовал, что тот в глубине души хочет услышать – «да, я попрошу».
– Нет, Джамино. Вальяверде всегда держали своё слово и соблюдали свои обеты… кроме дона Модесто. И пусть он останется единственным в нашем роду лжецом и самодуром.
Брат нервно покрутил в руках перо:
– Понимаю. Я… правду сказать, я ведь хотел бы, чтоб ты отказался от обетов. Я всё время думаю о том, что я отобрал у тебя то, что тебе принадлежит по праву. А это неправильно.
– Не ты, Джамино. Это сделал дон Модесто, и сделал не ради тебя, а ради собственной придури, – Оливио посмотрел ему в глаза. – А потом он попытался повторить это уже с тобой.
Перо хрустнуло, Джамино бросил его обломки на стол:
– Ты прав. Он отрекся от тебя, а потом и от меня. Он свел в могилу твою матушку, а потом то же самое делал с моей. Он – чудовище. И я, Оливио, очень боюсь того, что я – такой же. Ведь я так на него похож… – Джамино провел рукой по лицу. И правда, младший сын дона Вальяверде и лицом и статью пошел в отца, в отличие от Оливио. – Я боюсь жениться на нелюбимой женщине, Оливио. Боюсь – вдруг во мне проснется его наследие…
Вот оно в чем дело, понял Оливио. Джамино, видно, постоянно думал об этом, и это не давало ему покоя.
– Его наследие есть и у меня, – сказал он. – Но… я ведь не только его сын, но и сын Лауры Моны Альбино и Кампаньето, и она дала мне кестальскую выдержку и способность держать в узде страсти и чувства. А ты – сын Клариссы Таргароссо, ты получил от нее в наследство их семейную особенность – холодный и расчетливый разум. Эта способность помогает контролировать чувства ничуть не хуже кестальской выдержки, поверь мне.
– Хорошо бы, чтоб ты оказался прав, – тяжко вздохнул Джамино, снял с остатка пера стальной наконечник, а обломки ручки выбросил в корзинку для бумаг. – Но… можно тебя попросить? Если ты… если ты увидишь, что я становлюсь похожим на него… скажи мне. Не дай мне сделаться таким же чудовищем. Обещай мне это.
Оливио наклонился к нему через стол, положил руку на плечо и заглянул в глаза:
– Ты и сам справишься, ты сильнее, чем о себе думаешь. Но если тебе так будет спокойнее – обещаю.
Брат выдохнул, помолчал немного, потом полез в ящик стола, достал конфетницу:
– Бери. Орехово-черносливные с шоколадом. В вафельной крошке.
Паладин взял конфету, откусил кусочек. Подумал – папаша ведь в ящике стола в кабинете держал бутылку крепчайшей настойки полыни со специями, прозванной «напитком безумия». Джамино держит конфеты. Может статься, что его просьба – не пустая блажь, при таком сходстве характеров? В юности – конфеты, потом – полынная настойка… А может, и нет. Оливио и сам любил сладкое, за что в детстве после смерти матери был неоднократно наказываем папашей, когда слуги доносили ему, что Оливио прячет в своей комнате конфеты или печенье. Что ему не нравилось в этом – бесы его знают. Может, считал немужественной чертой или еще что…
– А невесту уже нашли, получается, раз ты пришел об этом поговорить? – прожевав конфету, спросил Джамино.
– Хм… скажем так – есть кандидатка, – осторожно сказал Оливио.
– А какая она? Ты ее видел?
– Еще нет.
Джамино вздохнул:
– Ну… она хоть не дура какая-нибудь? Не уродина? А то вот молодого Пиньятелли отец собрался женить на младшей дочке барона Делламаре, и бедняга Эдоардо третий день пьет от горя. Мало того что сеньорита Делламаре косоглазая, так еще и дура. Помнишь, что она на королевском приеме несла?
Оливио, конечно же, помнил. Потому что это был тот самый прием для представления наследников знатных фамилий, на котором Джамино впервые вышел в свет и принес королю присягу. Оливио, как старший в роду, представлял брата, и на том приеме хоть и был одет в парадный паладинский мундир, но выступал как опекун Джамино. И если первая часть этого приема, в которой юные аристократы представлялись королевской семье и приносили присягу, прошла хорошо, то вторая, когда молодежь была предоставлена сама себе, и в зале присутствовали только их старшие братья и сестры, ознаменовалась очень ярким выступлением этой самой сеньориты Делламаре. Девушка начала с того, что выпила полный бокал анконского игристого и тут же заявила, что желает осчастливить всех присутствующих романтической поэмой собственного сочинения. И хлопнула еще один бокал, а потом достала из кармашка свернутую свитком длинную бумажку, еще и ленточкой перевязанную, взобралась на стул и принялась читать. Сказать, что поэма была плохой – это очень приукрасить. Оливио хорошо разбирался в поэзии, даже слишком хорошо, и только унаследованная от матери кестальская выдержка помогла ему сохранять непроницаемое выражение на лице во время этой декламации. Он и Робертино, тоже там присутствовавший, да еще принц Леон – вот, пожалуй, и все, кто сумел остаться невозмутимыми. Остальные или сдавленно хихикали, или хватались за лица и качали головами, или смотрели на поэтессу с крайним недоумением. Правда, потом всё-таки ей поаплодировали, но только лишь из вежливости.
– Сеньорита Делламаре, конечно, несколько наивна и не очень умна, но, может, с возрастом это пройдет, – сказал Оливио. – К тому же после такого ее родители наверняка постараются серьезнее заняться ее образованием и воспитанием. А сама по себе она не так уж и плоха, и косоглазие у нее даже милое. Так что Эдоардо напрасно ударился в запой.
– Его тоже можно понять, – проворчал Джамино. – Ведь теперь все, кто узнаёт о предстоящем обручении, ту поэму вспоминают и тут же начинают шутки шутить.
Он съел еще одну конфету:
– Так что там с моей, м-м-м, кандидаткой?
– Как я уже говорил – я ее не видел. Прислал ее опекуну приглашение на наш бал для нее.
– Бал только через неделю, – вздохнул Джамино. – А можно на нее посмотреть пораньше?
Оливио тоже взял конфету и призадумался:
– Даже не знаю… Но, наверное, можно. Вот что, я сегодня поговорю с ее кузеном, может, он сумеет устроить как-нибудь неофициальную встречу.
– Да ты скажи хоть, как ее зовут и из какой она семьи, – Джамино взял третью конфету. – Не то чтоб это имело какое-то значение, понятно же. Но все-таки хочется знать.
– Она кестальянка, ее зовут Теа Фелипа, и по матери она Сальваро, – сказал Оливио. – А по отцу – домина Лопес.
Джамино уставился на него широко открытыми глазами:
– Сальваро?! Так она племянница короля?! О. По-моему, это слишком большая для нас честь. И что от нас хотят за такой союз?
– Полагаю, верности Короне, – Оливио пожал плечами. – И поддержки от тебя как члена Палаты донов. У Вальяверде ведь в парламенте двадцать голосов – за всех наших вассалов. Это немало.
– Заседать в парламенте я только через четыре года смогу, – Джамино махнул рукой. – Сейчас этими голосами всё равно Салина распоряжается. Хорошо. Не вижу ничего зазорного в том, чтоб поддерживать Сальваро... А почему, кстати, ее не было на том королевском приеме?
– Из-за траура, ее отец недавно умер, – пояснил Оливио. – Но траур уже окончен, и она может выходить в свет. Сейчас она, кстати, здесь, в Фартальезе, в резиденции Сальваро. Я разузнаю, можем ли мы как-нибудь вас познакомить до этого бала… и завтра тебе скажу.
Обещание Оливио выполнил в тот же вечер. Предложил Робертино помощь в проведении ревизии в его лекарской каморке, и тот с радостью поручил другу снимать банки и коробки с верхних полок. Оливио этим и занялся, заодно завел разговор о неофициальной встрече Теа и Джамино. Робертино задумался:
– М-м-м… театр?.. Нет, не подходит – посторонней публики много. А им бы познакомиться в спокойной обстановке. Ага. А давай завтра вечером в Старом парке? Часов в пять. У меня увольнительная на всю вторую половину дня, и ты у Манзони попроси такую же, он тебе вряд ли откажет.
Оливио усмехнулся:
– Да он с радостью мне ее выдаст. Он всё еще захаживает к мачехе, вряд ли уже для целительства, скорее просто ради взаимного удовольствия. И только обрадуется возможности провести с ней вечер наедине.
Так и сделали. Оливио приехал в особняк Вальяверде к четырем часам и сказал мачехе, что они с Джамино собираются гулять весь вечер. Та обрадовалась – Джудо Манзони уже прислал ей записку с предложением нанести визит и получил согласие. Она и так собиралась куда-нибудь сплавить Джамино на этот вечер. Не то чтоб она стеснялась, Джамино прекрасно знал и ничуть не возражал, что к ней иной раз захаживает любовник, к тому же этот любовник был посвященным Матери, и в глазах даже самых придирчивых плайясольских донов в этом ничего предосудительного не было. Но всё-таки каждый раз донья Кларисса старалась сына куда-нибудь услать.
В Старом Парке было красиво, особенно в окрестностях озера – как раз расцвела сирень, и всё вокруг переливалось оттенками фиолетового, голубого, розового и лилового с редкими вкраплениями белого, желтого и багряного. Пахло как в парфюмерной лавке, надо сказать, и в первые несколько минут пребывания в этой части парка даже кружилась голова. Потом нос привыкал к терпковато-сладкому аромату и переставал его чувствовать, во всяком случае так резко.
Оливио привел брата на берег озера, к трем каменным рыбам, торчавшим из воды, показал на усыпанную мелким гравием площадку у самой воды:
– Здесь я вломил Стансо Канелли.
– Место красивое, – Джамино огляделся. – Хорошее место для победы над врагом.