Дорога наконец завернула за склон и влилась в ущелье, такое узкое, что Стефано мог коснуться его стен, раскинув руки. Что он и проделал. Чампа на это глянул с легкой улыбкой – ему нравился Стефано своей ребячливостью и серьезностью одновременно. Мало кто решится в тридцать лет покинуть родные края и уехать за море, в совсем другие места. Стефано после окончания обучения служил городским паладином в родном Сальерно, столице провинции Дельпонте, и его угораздило страстно влюбиться – причем влюбиться взаимно. Молодой паладин понял, что ни к чему хорошему эта страсть не приведет, и попросил совета у своего начальника, лейтенанта дельпонтийских паладинов. Тот и предложил перевестись куда-нибудь далеко. Стефано выбрал Чаматлан и не пожалел. Сердечная боль притихла, а здешние места, странные и необычные, очень понравились ему, и он не уставал учиться новому.
За поворотом ущелья открылась и долина Цинцичин – узкая, зажатая между крутыми обрывами красновато-черных скал. Дорога уперлась в площадку, огражденную парапетом из грубых блоков со следами сколов там, где когда-то были языческие рельефы. По углам площадку украшали каменные черепа, сделанные в старинной чаматланской манере. А с площадки виднелся и город, неожиданно белого цвета. Дорога спускалась с площадки ниже, становилась шире и пересекала весь город, заканчиваясь у подножия огромной ступенчатой пирамиды-теокалли, возвышавшейся над всем Цинцичином. По бокам от дороги стояли четыре маленькие теокалли, между ними теснились типичные чаматланские постройки: квадратные дома уступами и ступенями, похожие на нагромождения белых кубиков с маленькими окошками. Окошки под солнцем играли разноцветными бликами, а террасы домов по завезенной из Тиуапана моде были украшены растениями в горшках и ящиках.
– В окнах вставлены слюда и обсидиан вместо стекол, их в этих горах очень много, – сказал Чампа. – В старые времена такие окна делали в домах жрецов и знати. Я же говорил – здесь почти всё выглядит как триста пятьдесят лет назад. Только храмов тогдашних нет, Клемент Чампа разрушил их, не стал освящать для Пяти.
И верно, на вершинах пирамид стояли пятиугольные башенки с акантами на шпилях.
– Почему? Ведь в других местах освятили, убрали идолов и заштукатурили росписи… а сами храмы стоят до сих пор.
– Потому что все здешние храмы были посвящены Уицилю-Пототлю, богу царей. Чампа был младшим сыном тлатоани и, если бы Истлаль Акатль, которого ныне знают как святого Анжелико, не сверг царя и не принес сюда Веру, то Чампу бы отдали в жертву Уицилю-Пототлю, как всегда делали с младшими принцами и принцессами. Так что у него была личная, хм, неприязнь именно к этому богу.
Стефано вспомнил «Краткую историю мартиниканских культов», рассказывающую обо всех более-менее значимых древних здешних богах. Уициль-Пототль был одним из самых кровожадных наравне с Атлакатли и Тескачлапокой.
Спуск в долину оказался крутым, но верховые ламы были привычны к такому, и легко его одолели. Вблизи Цинцичин выглядел не таким уж и ослепительно белым. Белый туф, из которого были построены дворцы и храмовые пирамиды, пожелтел, местами покрылся темно-серыми пятнами лишайников, а штукатурка на простых домах кое-где потрескалась и осыпалась, обнажая кладку из мелких блоков серого и пятнистого туфа. Но всё равно белого было слишком много, даже в глазах резало. Вдоль дороги на равном расстоянии стояли невысокие стелы с каменными чашами-черепами наверху.
– В старые времена, когда тлатоани сюда приезжал, он входил в город пешком и так шел до дворца. В этих черепах зажигали огонь, юные девушки шли перед тлатоани обнаженными и рассыпали ему под ноги лепестки гибискуса, а юноши били в барабаны и пели гимны. А тлатоани мог выбрать среди них двоих – себе в наложницы и личные слуги на то время, что он собирался здесь оставаться…
Стефано грустно усмехнулся:
– Дайте угадаю. Потом, когда тлатоани покидал город, их приносили в жертву Уицилю-Пототлю, и это считалось великой честью?
Ринальдо Чампа скривился, кивнул:
– Именно так. Хорошо, что те времена давно прошли. Хм… Нас не встречают, странно.
И верно, на въезде в караульных будках никого, кроме двух скучающих стражников, и не было. Увидев паладинов, они оживились, и старший спросил:
– Сеньоры паладины? Рады вас видеть! Покажите-ка подорожные для порядку, пожалуйста.
Паладины показали бумаги, стражник бегло их оглядел и вернул обратно, сказал, словно извиняясь:
– Знаете же, город-то всё еще в особом статусе, приказано никого без документов не пускать, кто бы ни приехал… Ну и не выпускать тоже.
– Знаю, – кивнул Чампа. – Мы по делу к мэтрессе Паоле Росетти. Как бы нам ее увидеть?
– А она еще не вернулась с раскопок в ущелье Уильцин, – охотно поделился сведениями младший стражник. – Она же наша квартирантка, так что я знаю. Еще позавчера утром уехала. Вернется только завтра к завтраку.
– Понятно, – вздохнул Чампа. – Где бы у вас тут остановиться? Пристойная гостиница есть?
– Сеньор паладин, да какая тут гостиница, – развел руками старший стражник. – Людей сюда ездит мало, потому у нас только траттория есть, а вместо номеров при ней – два чулана с гамаками. Давайте лучше вот Пьетро вас проведет да и поселит у себя, дом у них большой, места хватит. Да и мэтрессу Росетти дожидаться там удобнее.
Паладинам ничего не оставалось кроме как согласиться.
Дом стражника Пьетро Кипактли действительно оказался большим, занимал три яруса и лепился к крутой скале. В нижнем ярусе была устроена лавка, где делали сладости и подавали шоколад с перцем и кофе, за ней – кухня и четыре жилые комнаты, в двух пристройках – камнерезная мастерская, где работали отец и старший брат Пьетро, и мыльня. На втором ярусе из трех комнат, куда вела наружная лестница, жила мэтресса Росетти, на третьем, из одной, но просторной комнаты, к которой прилегала широкая площадка-терраса с парапетом, поселили паладинов. Внутри было очень чисто, полы покрыты новыми циновками, две низкие широкие кровати – новыми тюфяками и одеялами. Помимо кроватей здесь еще были два больших деревянных сундука, стойка-вешалка, на стене висел вырезанный из красной яшмы акант с символами всех Пяти, и на низком столике между кроватями стоял простой глиняный светильник, заправленный свежим маслом. Невестка Пьетро, жена его старшего брата, завела гостей в комнату:
– Вот, сеньоры, устраивайтесь, если что еще нужно – не стесняйтесь. Уборная внизу, в пристройке под лестницей, умывальник там рядом. Мыльню вечером топим, после заката, но для вас сейчас сделаем. А после того пожалуйте на ужин. Перед сном из кухни не забудьте жаровни взять, а то у нас ночами холодно очень. И в сундуках приготовлены запасные одеяла и белье свежее.
– Спасибо, любезная, – поблагодарил ее Чампа. – С радостью воспользуемся и мыльней, и приглашением на ужин, и прочим. Да хранят вас боги, – он приложил пальцы ко лбу и поклонился. То же самое сделал и Стефано. Женщина в свою очередь поклонилась им, сложив ладони у груди, как было здесь принято. Щедрое гостеприимство у чаматланцев считалось добродетелью и богоугодным делом, и к хозяевам, принимающим гостей, следовало относиться с большим почтением. Это не касалось содержателей гостиниц и тратторий – те ведь получали плату.
Мыльня оказалась маленькой, устроенной по старинке. Посередине ее пылал очаг, обложенный крупными обтесанными кусками базальта, на них следовало лить воду. От пара было трудно дышать и здорово прошибало потом. Паладины сначала смыли дорожную пыль, потом пропарились хорошенько и, закутавшись в широкие хлопковые покрывала, покинули мыльню. Во дворе было прохладно, солнце уже село и сразу стало темно. Двор освещался маленьким светошариком, вставленным в фонарь с зерцалом. Горная гряда чернела на фоне звездного неба, и тонкий месяц поднимался над ней.
– Что-то я после этой парилки проголодался, – сказал Стефано. – Право слово, целую тотоле съел бы, наверное…
– Сейчас поужинаем, и, полагаю, неплохо. Кстати, будем уезжать – купим сладостей у хозяйки, из вежливости. Заодно посмотрим, хороши ли.
Ужин и верно оказался неплох. Подали огромную стопку тонких кукурузных лепешек, каждому поставили по миске бобов с соусом из мелких помидоров и перца халапеньо, на отдельных тарелках – приготовленные на пару тамалес, начиненные смесью киноа, мелко порубленного мяса тотоле (мартиниканской гигантской курицы) и кукурузных зерен. Принесли печеные бататы, политые кукурузным маслом с перцем, и печеное на углях мясо всё той же тотоле, к которому прилагался остро-сладкий соус из маракуйи, перца и помидоров. Запивали всё это чичей, про которую хозяйка сказала (видно, специально для Стефано), что она приготовлена «по-новому», на дрожжах. На десерт ели черную сапоту. Столовых приборов не было, так что всё пришлось есть руками. Впрочем, Стефано уже привык, что ложки, ножи и вилки здесь подают только в дорогих тратториях, и научился есть чаматланские блюда так же ловко, как это делали местные. Вот и сейчас он сначала воспользовался лепешками вместо ложек, уничтожая бобы, потом съел бататы, затем мясо, макая его в соус, а потом взялся за сапоту. Разломив ее пополам, вытряхнул в миску семечки, вывернул шкурку, снимая с нее шоколадную мякоть, и даже ухитрился почти не запачкать пальцы.
После такого сытного ужина очень захотелось спать, так что паладины не стали тянуть с этим и, поблагодарив хозяев за угощение, поднялись наверх, прихватив из кухни две глиняные жаровни, полные углей. Жаровни Чампа поставил в ногах кроватей, отодвинув циновки подальше.
Ночь действительно оказалась очень холодной, Стефано замерз даже несмотря на жаровню и два шерстяных одеяла. Чампа, по всей видимости, тоже, потому что разбудил младшего товарища на рассвете и сказал:
– Идем на площадку, помашемся на мечах, погреемся.
Стефано отказываться не стал – во-первых, и правда, так можно отлично согреться, во-вторых, Ринальдо Чампа, по его мнению, был лучшим из всех мастеров боя на мечах, каких знал Стефано.