Юноша заплакал.
Оливио коснулся его лба:
– Исповедь принимаю, Ойген. Прощаю тебе грех сквернословия и злоречия. А в гибели Адельгейды твоей вины нет, в этом виновен ее отец. И по-хорошему об этом бы надо заявить. Это ведь убийство.
– Свидетелей же нет, – Ойген достал платок и вытер слезы. – Никто не поверит.
Он опять поежился.
– Если будет заявление о семейном насилии и убийстве, могилу вскроют для освидетельствования, и дознаватель установит, что девушка умерла не своей смертью, а от побоев, – пояснил Оливио. История Адельгейды возмутила его до глубины души, и очень захотелось восстановить справедливость. – И это для старого Шнайдера будет позором еще большим, чем твой хладный труп на могиле его дочери с посмертным письмом.
Аллеманец воспрянул духом, глаза его заблестели:
– Я… я как-то об этом не подумал. Да у меня бы, наверное, и заявление не приняли. А вот если вы… Вы же паладин, ваше слово против слова Шнайдера должно весить больше.
Оливио не успел ему ничего ответить, как звякнула решетка, и в склеп вбежал, громко топая сапогами, здоровенный парень двадцати пяти лет, по виду тоже типичнейший аллеманец. В одной руке у него была тяжелая трость с бронзовым набалдашником, в другой – пистоль. Увидев Ойгена, он грязно выругался и крикнул по-аллемански:
– Ах ты сучий сын, опозорить нас задумал?! Сдохнуть хочешь – так сейчас сдохнешь!!! Как собака паршивая! – и поднял пистоль, целясь в грудь Ойгену.
Оливио аллеманский знал хорошо, учил его еще до Корпуса, так что прекрасно понял вопли здоровилы. А уж взведенную пистоль понял еще лучше. Он схватил Ойгена за руку, прижал к себе и призвал святую броню, надеясь, что ее хватит на двоих.
Грянул выстрел, святая броня остановила пулю, но и сама развеялась. Молодой Шнайдер взревел, замахнулся тростью и бросился на паладина и Ойгена…
И в этот миг плеснуло холодом, аж заныли зубы, одновременно с этим Оливио ощутил могучий всплеск маны, раздался громкий скрежет, а затем грохот. Обалдевший Шнайдер застыл на месте, выронив трость и раззявив рот. Паладин обернулся, уже зная, что увидит.
Крышка гроба Адельгейды валялась на полу, расколотая пополам. Девушка стояла, точнее – висела над гробом, прямая, как палка. Ее руки были скрещены на груди, увядшие лилии свисали с них, роняя лепестки. Глаза Адельгейды были широко распахнуты и светились синим пламенем чистой маны. Длинные белокурые волосы струились по воздуху, словно в воде, просторный шелковый саван развевался, открывая худые ноги до самых бедер. На белой коже виднелись черные кровоподтеки и ссадины.
Стало еще холоднее.
А паладин понял, что Адельгейда никакая не беспокойница. И не покойница тоже.
Шнайдер наконец совладал с собой, захлопнул челюсть, моргнул, его лицо исказилось лютой злобой:
– Ведьма!!! Надо было кол тебе в сердце загнать!!! Ведьма, позорная ведьма!!!
Он полез в карман, дрожащими пальцами достал патрон и откинул полку пистоли.
Ойген не стал ждать, пока Шнайдер зарядит пистоль. Он подобрал трость, размахнулся и врезал тому по рукам:
– Хватит!!! Ты ее при жизни мучил, хватит!!! Не смей!!!
Шнайдер взвыл опять, бросился на Ойгена и они, сцепившись, повалились на пол, пытаясь задушить друг друга.
Оливио подошел к самому гробу Адельгейды, легко запрыгнул на его край, вошел в транс и протянул к девушке руку, коснулся ее сложенных на груди ладоней.
Способность к магии врожденная. Но проявляется далеко не сразу. У мальчиков – лет в четырнадцать-пятнадцать или немного позже, у девочек – как только начинаются месячные. Таких детей в Фарталье положено сразу отводить к ближайшему священнику или королевскому магу – потому что неопытный ребенок, открывший для себя силу, может и бед натворить, и себе навредить. Его надо учить управляться с маной, помогать овладевать даром… В Аллемании все маги считаются собственностью кесаря, их учат за государственный счет, и они должны всю жизнь служить кесарю. За службу эту хорошо вознаграждают, потому там сделаться магом – мечта многих, особенно тех, кто в бедной семье родился. Но – только для мальчиков. Для девочек ничего хорошего. В Аллемании после Изменения Откровения, их религиозной реформы, направленной на то, чтобы исключить женщин из наследования в первую очередь кесарского трона, отношение к женщинам очень испортилось. Их постепенно лишили не только права наследовать титулы, земли и имущество, но и вести какую-либо иную жизнь, кроме семейной, получать образование, иметь профессию. Быть магами в том числе. И незавидна судьба девочки, у которой открылся магический дар. Семья это скрывает, по достижении пятнадцати лет ее отправляют в особый монастырь, где она или носит адамантовый ошейник всю оставшуюся недолгую жизнь, или живет на положении рабыни под надзором суровых Ревнителей Веры, зачаровывая предметы и амулеты для государственных нужд. Немножко легче тем, кто родился в селянской семье где-нибудь в глуши. Такие девочки становятся сельскими ведьмами и знахарками, поселяне их оберегают и прячут от Ревнителей. Иногда им удается скрываться очень долго.
Адельгейде Шнайдер не повезло родиться магичкой в аллеманской семье, чтущей «милые» традиции родины даже в эмиграции. И родня старательно это скрывала, боясь позора и осуждения со стороны сородичей. Конечно, ее и не собирались выдавать замуж – ведь тогда о ее даре узнали бы другие.
Когда отец и брат ее избивали, Адельгейда пыталась защититься, как умела. Неопытная, но сильная магичка, она натянула слишком много силы, и впала в магический стазис, внешне очень похожий на смерть. Эрих Шнайдер не стал вникать, действительно ли дочь умерла – главное, что это так выглядело. Его такой исход устраивал, и Адельгейду поспешили уложить в новенькую родовую гробницу и закрыть тяжелой каменной крышкой…
Оливио, коснувшись девушки, ощутил ее силу, и попытался провести захват маны, чтобы вывести ее из стазиса. Теоретически он знал, как это сделать, но никогда раньше не пробовал. Было страшно.
Он воззвал к богам, моля их о помощи и милости для Адельгейды, сжал самый мощный поток из кокона, окутывавшего девушку, и дернул, оттягивая на себя.
Получилось. Вот только много маны забрать Оливио не мог, ее надо куда-то девать, и он, недолго думая, протянул руку к двери и сбросил силовым ударом поверх катающихся по проходу аллеманцев. Грохнуло, решетчатые двери сорвало с петель. Вторым ударом их вынесло далеко в коридор. Третьим разбило резной каменный косяк…
На пятом кокон стазиса наконец распался, и мана стала рассеиваться сама. Девушка разжала руки, увядшие лилии выпали, и она, обмякнув, свалилась бы в каменный ящик, если бы паладин ее не подхватил, сам едва удержав равновесие. Вылез из гроба, осторожно уложил сомлевшую девушку в проходе, и повернулся к всё ещё дерущимся аллеманцам.
Горе и отчаяние придали тщедушному Ойгену сил, он смог одолеть здоровенного Шнайдера, и теперь сидел на нем, вцепившись тому в горло и волосы. Оливио подошел, положил руку ему на плечо:
– Адельгейда жива.
– Что?! Не может… не может быть! – голубые глаза аллеманца наполнились недоверчивой радостью. – Это… это правда?
– Да. Иди к ней, а я займусь этим негодяем, – сказал паладин, задумчиво глядя на Шнайдера и думая о том, как этого медведя доставить в… а куда, собственно? Квартальному надзирателю в участок? Что-то подсказывало Оливио, что недолго Шнайдер просидит в квартальном «зверинце», сунет взятку… а завтра его уже и в столице не будет. Нет, лучше уж в Коллегию Инквизиции. Всё-таки дело связано с магией и нарушением не только светских, но и, похоже, что и церковных законов – учение Измененного Откровения в Фарталье считалось ересью. И уж там-то никакие взятки Шнайдеру не помогут, Инквизиция славилась неподкупностью не на пустом месте.
Оливио легонько пнул избитого Ойгеном Шнайдера в бок, обнажил меч, коснулся острием его горла и сказал:
– Арестован именем короля.
Шнайдер простонал:
– За что, сука…
– В Инквизиции расскажут, за что, – буркнул паладин. – Вставай.
Он обыскал аллеманца, отобрал нож, подобрал и заткнул за пояс пистоль, а потом связал арестованному руки его же шарфом. Обернулся к Ойгену:
– Хвала богам, все живы. Сил хватит вынести девушку? Вряд ли она сейчас сможет сама идти.
– Хватит, конечно! – воскликнул юноша, поднялся, попытался взять Адельгейду на руки.
– Лучше через плечо, и держи ее за ноги. Понимаю, так не очень-то романтично, зато нести легче, – пояснил Оливио, увидев, какое при этаком «непристойном» предложении у Ойгена сделалось лицо. – И вот что… Если ты так боишься «непристойности», то давай-ка с нами в Коллегию Инквизиции. Ей там пока что безопаснее всего будет, и помочь там смогут. Она же магичка, а управлять даром ее никто никогда не учил. Сейчас она без сил и ничего не наколдует, но как только придет в себя, то может натворить дел.
Уходя с кладбища, Оливио не забыл подписать у сторожа заявку. Тот, подписывая, сказал:
– Ну хвала богам, что дело так разрешилось. Надеюсь, урок для остальных будет. А то любят наши за дурные традиции цепляться… Правду фартальцы говорят: «можно аллеманца вывезти из Аллемании, а вот Аллеманию из аллеманца – нет»… Эх…
История и правда закончилась благополучно. Адельгейда полностью оправилась от побоев и недели, проведенной в стазисе в гробу, и стала учиться магическому искусству. Ойген на ней женился, а Шнайдеров арестовали и судили за семейное насилие и ересь. Скандал в аллеманской диаспоре вышел знатный, и возмущенные семейства Бруненхаймов и Вайсманнов даже потребовали, чтобы из их погребальной камеры убрали останки Шнайдеров и вообще освободили там место для приличных людей.
Первый раз на дело
Не успел Жоан нарадоваться тому, что прошел второе посвящение и получил право носить меч, не успел налюбоваться в зеркало на то, как здорово ему идет широкая, шитая золотом перевязь, по такому случаю подаренная дедулей Мануэло, как наставник подпортил ему личный праздник, призвав к себе и вручив мятую бумажку: