Кавалли молчал. Вместо него отозвался священник:
– Он звал тебя для нас. Мы просим тебя смилостивиться и отведать нашего угощения, светлая фея. Наш дар тебе – этот стол.
Фея посмотрела на него, ее огромные глаза сощурились:
– Служитель Искусного, обитатель этого места… ты был наказан мною, как и все здесь, наказан справедливо, а теперь предлагаешь дар и просишь милости?
– Да, прошу, светлая фея. Отведай нашего угощения, окажи милость.
– Ты думаешь, я сниму за это чары? – рассмеялась фейри, и ее крылья мелко задрожали, просыпая радужную легкую пыльцу. – Наивный. Ах, люди… какие вы глупые. Сначала, слепые от жадности, гоните, потом зовете. Или мои чары уже научили вас любви к ближним?
– Я всего лишь прошу тебя отведать нашего угощения, светлая фея, – священник поклонился ей, как в здешних краях принято кланяться знатным дамам. – Садись за стол, вкуси даров, мы готовили их для тебя.
От приглашения, высказанного трижды подряд, мало какой фейри способен отказаться. Другой вопрос, захочет ли эта фея снять чары…
Она махнула рукой, вышла из круга и села за стол, на скамью, застеленную узорчатым покрывалом, которое Луиджина нашла в задних комнатах среди вещей трактирщика. Втянула маленькими ноздрями запах свежих вафель и молока с медом, тут же зачерпнула изящной ручкой целую горсть ризотто и с неожиданным проворством сунула ее в рот.
– Вку-усно, – глаза фейри разгорелись, как сине-зеленые звезды. – Хороший дар, щедрый дар!
Уничтожив большую миску ризотто, фея припала к кувшину с молоком и медом, заедая его вафлями с апельсиновым вареньем и рассыпчатым печеньем-крумери. Очень быстро на столе осталась только пустая посуда, а сытая и довольная фея откинулась на спинку скамейки, поглаживая узкими ладошками округлившийся животик.
– Порадовали. Что же вы не порадовали так меня в день минувший? – уставилась она на священника.
Вместо посвященного Лорано ответил паладин:
– Селяне провинились перед тобой, но ты уже довольно наказала их за жадность. А посвященный Искусного, хоть и один из них, пострадал незаслуженно. Ты наслала чары на всё село, не разбирая, кто виноват, кто нет. Равновесие нарушилось в другую сторону. Ты ведь чувствуешь это, сильфа.
Фея икнула, из ее рта вылетела полупрозрачная бабочка и растаяла под потолком. Утерев губы пальчиками, фея сказала:
– Ах, ну ведь я же была очень, очень обижена. Мне не хотелось разбираться, кто из них виноват, кто нет. Когда я прежде приходила к этим смертным, они угощали меня, как и других, и угощали щедро. Что же помешало им это сделать теперь? Вот я и наказала их.
– И они сполна заплатили за твою обиду, сильфа, – твердо сказал паладин. – Теперь же ты получила щедрый дар и хорошее угощение. Сними чары, восстанови Равновесие. Люди слабы, и твои чары их медленно убивают. Если селяне умрут под твоими чарами, Равновесие снова нарушится, и ты будешь виновна перед людьми, ты попадешь в обязательства перед ними.
– Умрут от любви? От блаженной жизни беззаботных животных? – совершенно искренне удивилась фея, собирая пальчиком со стен горшочка остатки варенья. – Не может быть.
– Люди смертны, – глядя ей прямо в глаза, сказал Андреа. – Призываю тебя силой Сияющей – сними чары. Не дай нарушиться Равновесию.
Фея моргнула, не выдержав его взгляда, вздохнула и махнула ручкой:
– Уговорил. Настойчивые вы, Стражи Границ и Пределов. Так и быть. Снимаю чары с людей, живущих в этом месте, с людей, изгнавших меня после полудня минувшего дня. Но если они изгонят меня снова, пусть не ждут больше моей милости.
Она облизала варенье с пальца, выбралась из-за стола, и, слегка переваливаясь и придерживая сытый животик, вышла из траттории на площадь, поскребла немного свои крылышки и сдула с ладошки пыльцу. А потом и сама рассыпалась разноцветными искрами.
Завеса успокоилась. Кавалли старательно затер круг призыва, а тем временем на площади начали приходить в себя люди.
Священник вздохнул:
– Ну, хвала богам, получилось. И вам огромное спасибо, сеньор паладин. Вот только, боюсь, все недовольны будут, как узнают, что теперь по-честному Щедрые Столы делать придется… Как бы опять повторения не случилось.
Луиджина пожала плечами:
– Нельзя же, чтоб над ними постоянно кто-то стоял, надо и своим умом как-то пользоваться.
Андреа вдруг почувствовал, что зверски устал и страшно хочет есть. И сказал:
– Вот что. Там еще ризотто осталось и вафли с молоком. Давайте и сами поедим, а?
– А давайте, жрать хочется просто до умопомрачения, – обрадовался студент. – Это вы правильно сделали, сеньор паладин, что велели нам только часть еды на стол ставить. А то посмотрел я, как изящные феи кушают, так и понял: правду говорят, что им только дай, сожрут всё, что ни предложишь.
Они как раз доедали вафли и допивали молоко, когда в зал траттории ввалились пузатый немолодой мужик, который совсем недавно участвовал в непристойном представлении на помосте, и еще один, мелкий и плюгавый.
– Это еще что? – возмутился пузатый, увидав трапезничающих. – Устроили тут пирушку, пока мы там спали. Из наших же припасов, сволочи! Думали, бесплатно обойдется? Паладину ладно, паладину положено. А вот вам, сеньоры, придется заплатить, а то что это такое, повадились тут бесплатно жрать, то нищие какие-то, то еще кто…
– Ах ты жадная скотина! – посвященный Лорано выскочил из-за стола и подбежал к пузатому. – Мало тебе, что из-за твоей и других жадности тут сутки непотребство творилось?
– Да уж сразу и непотребство, подумаешь, любовные чары. Мы еще найдем, кто тут афродизии разлил, это, небось, сынок знахаря, – вякнул пузатый.
Лорано размахнулся и врезал ему в челюсть, пузатого аж отбросило и он шлепнулся на задницу. А священник, потирая костяшки кулака, сказал:
– Простите, боги, меня, грешного, но не мог я сдержаться.
Плюгавый подпрыгнул:
– Ты что это себе позволяешь, Лорано? Думаешь, раз ты священник, то тебе и кулаками махать можно? Да мы на тебя жалобу архонту напишем, чтоб тебя от нас убрали!
Андреа понял, что это пора прекращать. Он встал, молча подошел к пузатому и плюгавому, сгреб обоих за воротники и выволок на площадь, где, похоже, собралось все поселяне, уже кое-как одетые, но по-прежнему пришибленные. Проволок обоих скандалистов через всю площадь к помосту. Селяне расступались, давая ему дорогу, и даже если кто-то и хотел возмутиться, но натыкался на жесткий взгляд паладина и быстро отскакивал в сторону.
У самого помоста Андреа выпустил воротники мужиков, легко запрыгнул на помост и громко сказал:
– Вчера у вас был день Щедрого Стола. Вы нарушили старый обычай, потакая вашей скупости и алчности, и не угостили путницу, пришедшую к столу. Больше того, вы изгнали ее из траттории, а затем и из села. Она оказалась фейри, старинной обитательницей этих мест, частенько приходившей к вашим предкам к Щедрому Столу. Ваши жадность и злоба обидели ее, и она прокляла вас, наслала на вас чары. Все вы помните, что случилось с вами, и что вы тут вытворяли. Любому порядочному человеку было бы очень стыдно. Но только что вот эти двое осмелились потребовать плату с тех, кто помог мне снять с вас эти чары. Плату за то, что мы ели и пили в траттории, за то, что мы приготовили обед и угостили фейри, наславшую на вас чары, и упросили ее эти чары снять.
– Так это, припасы же подъели, они ж денег стоят, – раздался из толпы чей-то голос.
Кавалли едва подавил желание схватиться за голову. Вместо того оглядел толпу тяжелым взглядом, стараясь посмотреть в глаза каждому. Все отворачивались, а кое-кто даже закрывал лицо руками.
– Я – старший паладин Андреа Кавалли, и я облечен Правом Наказания, – жестко сказал паладин. – И я прибегаю ныне к этому Праву, налагаю на вас всех епитимью, каковую вы обязаны соблюдать так же, как если бы на вас ее наложили все пять Анконских Архонтов. Итак, жители села Арратино обязаны в течение года ежевечерне посещать большую службу и благодарить богов за снятие чар, каяться в грехах жадности, алчности и жестокосердия, а также молить об исцелении от этих грехов. Жители села Арратино в течение пяти лет должны каждый двадцатый день, считая от нынешнего, устраивать Щедрый Стол, и угощать всех, кто бы ни пришел, с рассвета и до заката, как полагается по старому обычаю. И на этом столе должны быть достойные блюда, а не черствый хлеб с водой и прелая каша. И жители Арратино должны известить все соседние сёла о таковой своей епитимье, и о том, за что она наложена. А чтобы вы не думали, что это пустые слова, то я составлю подробный отчет Архонтам, и в любое время сюда может явиться комиссия для проверки того, как вы исполняете епитимью. Всё. А теперь проваливайте по домам, и кладите себе холодные компрессы на причинные места, если не хотите, чтобы завтра у вас там всё распухло и мешало ходить.
Что было после того, как он огласил епитимью, слез с помоста и ушел в церковь, Кавалли не видел, только слышал встревоженный и недовольный гул голосов поселян, обсуждавших такую внезапную кару. Сам он преклонил колени перед алтарем Девы в левом притворе и погрузился в долгую молитву, прося даровать ему сердечный покой, а если это невозможно – то силы устоять перед искушением. Потому что чувствовал, что то внезапное объятие, тот страстный поцелуй на кухне траттории разбередили ему душу до острой, почти невыносимой боли.
Больно было от осознания невозможности и безнадежности этой такой неожиданной любви.