Лиственная прель под ногами сменилась мягким ковром из упавшей коричневой хвои, и зеленый весенний подлесок больше не задевал мои ноги. Мох цеплялся к корявым скрученным корням, что хватались за холм, словно древние пальцы. Я положила ладонь на грубую слоистую кору тиса. Это было молодое дерево, прямое и крепкое, древесина здоровая и упругая. Я двинулась ближе к свету, где деревья согнулись под тяжестью лет. Время и гниль съели их мертвую сердцевину, дуплистые стволы растрескались. Но наружные слои остались сильными и крепкими, новая древесина текла, как глина, поверх старой. Отблески костра стали ярче, я услышала голоса и смех.
В центре рощи стояло самое старое дерево, приземистое, с глубокими трещинами в полом стволе. Его ветви выгибались наружу, склоняясь к мягкому слою иголок. Некоторые снова укоренялись, выпуская яркие ростки в окружении сухих упавших сучьев. Центральное дерево было увенчано весенней зеленью, пушистые побеги блестящей хвои поднимались над древними сучьями. Я вдохнула смолистый запах, и в памяти ожили воспоминания детства. Нет, это неприрученное место не имело почти никакого сходства с ухоженными рощами тисов, выращиваемых для луков в городах Энсеймина. Однажды я спросила мать, почему эти таинственные деревья так строго огорожены, и разочарованно услышала ее объяснение, что все дело в ядовитых ягодах. Глядя на это могучее дерево, претендующее на свою землю и расширяющее свои владения сеянцами и ветвями, я почувствовала, что моя детская фантазия была оправданна. Те деревья огораживали, чтобы не дать им вырваться на свободу и свергнуть тиранию кирпича и камня.
Но это была всего лишь детская фантазия. В данный момент я нашла то, что искала. Народ сидел на упавших ветках и там, где живые руки дерева опускались вниз, предлагая свои объятия. Несколько компаний вокруг костра кормили его хворостом, подаренным этим деревом-великаном и его дочерьми. Пламя – ярко-желтое вверху и белое в середине – трещало и металось, как живое.
Пока я раздумывала, как бы проникнуть в это общество, один из Лесных жителей оглянулся, и я узнала красавчика парня.
– Присоединяйся к нам, – пригласил он, протягивая руку.
– Всем добрый вечер.
Я села радом с красавчиком и дружелюбно улыбнулась. Три пары женских глаз изучали меня на предмет украшений, и мне польстил намек разочарования во взглядах мужчин.
– Ты Ливак? – вежливо спросил один. – Нашей крови, но инородка?
Его волосы и короткая борода выглядели скорее каштановыми, чем рыжими, хотя в этом, возможно, было повинно освещение. Его лицо с круглой челюстью и тяжелыми бровями можно найти где угодно в восточном Энсеймине, но живые зеленые глаза, несомненно, принадлежали Народу.
– Верно. – Я вспомнила фразу из старой песни. – Мой отец бросил свои грезы на ветер и последовал за ними. Он был менестрелем и остановился на некоторое время, чтобы петь для моей матери, которая жила в одном из городов Энсеймина. – И которая больше не находила удовольствия в музыке после его ухода. Но я отбросила эту внезапную неуместную мысль.
Девушка радом с ним что-то сказала. Я не поняла что, но наверняка это было нечто гадкое, судя по ее подозрительно сладкой улыбке.
– Я мало говорю на языке Народа, – улыбнулась я парню со всем своим очарованием.
– Ничего страшного. Мы все учим язык инородцев для торговли и путешествий. Речь Народа, приходящего издалека, часто кажется странной даже нашим ушам, – улыбнулся он в ответ. – Я Паруль.
– Я Салкин, – назвался красавчик с ожерельем. Представились и остальные. Тощего юношу с костлявым лицом и веснушками, которые служили больше огорчением, чем украшением, звали Нинед. Девушки, сестры с ладными фигурами и тугими кудрями темно-рыжих волос, звались, начиная с младшей, Йефри, Гевалла и Рузия. Все носили по паре простеньких безделушек и выражение робкой надежды на лицах.
– А что вы делаете?
На квадратном куске кожи были разложены руны – деревянные, каждая длиной в половину моей кисти в отличие от моих костяных, длиной с фалангу пальца. Три треугольника, образованные из трех рун, соединялись в большой треугольник, создавая четвертый в центре – точно как символ рождения.
– Смотрим, какое будущее предскажут нам палочки судьбы, – хихикнула одна из девушек, Гевалла.
– Как интересно, – протянула я.
– Вы делаете это там, за пределами дикого леса? – спросил Салкин.
Я почувствовала острый запах свежего пота на его чистом теле.
– Мы играем в руны, иногда на деньги, – тихо ответила я. – А вы?
Паруль кивнул на оживленный кружок с другой стороны костра.
– Конечно.
Посмотрев туда, я увидела две яркие белокурые головы среди рыжих и каштановых. Значит, Грен решил охотиться на более многообещающую дичь, чем Зенела. Ну и хорошо, потому что я не могла представить себе, чтобы ее романтические идеи выдержали столкновение с ним.
– Палочки судьбы говорят вам правду?
Я изображала праздное любопытство, но мои мысли мчались вовсю. Эфирная магия – это магия ума. Я видела достаточно гадалок, чтобы знать: эти шарлатанки выводят четыре пятых любого своего предсказания из одежды, или акцента, или манеры поведения. Но не владеет ли Народ недостающей пятой частью? Возможно, есть какое-то Высшее Искусство, спрятанное в диком лесу. Я стреножила свое возбуждение, но все же спросила себя: где бы найти менее драгоценную книгу, чтобы Узара подавился ею?
– Если ты искренне хочешь знать, руны будут говорить с тобой. – Рузия взяла палочки, уложила трехгранные стержни в большой треугольник и хлопком выровняла их концы.
– Как?
Одна женщина в Коле утверждает, будто она – алдабрешка и неплохо зарабатывает гаданием на цветных камешках. Ее уловка – это изречения, настолько смутные, что отвечают на любой вопрос.
– Ты можешь спрашивать что-то конкретное, – ответила за сестру Гевалла с нетерпением на лице, – или раскладывать палочки для предсказания.
– Или для представления, где ты находишься и куда идешь, – добавила Йефри.
– Они – точный проводник? – Я ничем не выдала свой скептицизм.
– Когда как. – Салкин раскинул руки. – Тем, кто доверяет палочкам, показывается правда. Для тех, кто сомневается, руны падают без значения.
Удобное толкование для ошибок.
– Кто раскладывает палочки?
Если результатами манипулируют, должна быть направляющая рука.
– Тот, кто спрашивает. – Йефри говорила так, словно это было очевидно.
– Они будут работать для меня? – медленно спросила я. – Как инородки и неуверенной в них?
Обе девушки посмотрели на Рузию, которая вертела руну меж пальцев, как профессиональный игрок.
– Палочками управляет вера. Если ты веришь, они скажут правду. Я прочту их для тебя, если хочешь.
– Мне любопытно, – протянула я, – и я готова верить. Этого достаточно? – В моих словах проскользнул вызов.
Темные глаза Рузии решительно засияли. Она покатала руны в ладонях и вытащила одну.
– Это твоя руна рождения?
Я держала в руках полированное тисовое дерево, разглядывая три его грани. Резные символы выглядели немного непривычно, но это, без сомнения, были Источник, Арфа и Зефир. Я медленно кивнула.
– Отец сказал мне, что вытащил эту руну, когда я родилась, что это – счастливые символы для меня.
Могла ли Рузия узнать это от Грена или Сорграда?
– Рузия всегда может вытащить чью-то руну рождения, – с гордостью сообщила Йефри.
– Значит, он точно был нашей крови, – заметил Салкин. – Только Народ берет единственную палочку и читает все три грани вместе. А у инородцев полно всяких странных ритуалов.
– Люди Гор вытаскивают единственную руну, – поправила его Рузия с ноткой упрека.
Один шанс из девяти – не так уж невозможно. Я посмотрела на Рузию и указала на Грена.
– Ты не говорила с ним?
– Нет. – Она полуобернулась, не вставая с места. – А что?
– Ты могла бы вытащить его руну рождения и что-то прочесть по ней, даже ничего не зная об этом человеке?
Рузия кивнула, воинственный блеск вспыхнул в ее глазах.
– Проверка?
– Давай, Рузия, ты же можешь, – подбодрила ее Гевалла. Остальные кивнули, совершенно уверенные в талантах девушки.
С минуту Рузия задумчиво смотрела на девять палочек в своей руке, потом глубоко вдохнула и выдернула одну из пучка.
– Это его руны рождения?
– Что ты читаешь в них? – парировала я. Рузия поджала губы.
– Шторм – господствующая из этих трех, сильная руна, мужская. Он склонен к вспыльчивости и неприятностям.
Что было бы верно для любого мужчины в подходящих обстоятельствах.
Рузия повернула руну.
– Молния, поэтому он склонен к внезапному вдохновению, но… – Она заколебалась. – Удар молнии бывает пагубным, он поджигает и может причинить огромное разрушение.
Я увидела в ее глазах любопытную отрешенность. Все остальные были поглощены гаданием, и я придержала язык. Рузия продолжала, устремив взгляд на что-то невидимое.
– Куранты звучат, когда их ударяют, поэтому он имеет репутацию, которую не желает опровергать или скрывать. Удары – это жестокость, хотя… – Девушка запнулась. – Мне нужен его небесный знак. – Она потянулась за еще одной палочкой рун и издала невнятный возглас удивления.
– Это не руна небес. – Йефри взяла у нее палочку. – Как же ты промахнулась?
Рузия покраснела и снова протянула руку, но вдруг остановилась.
– Что управляло небесами при его рождении? – спросила она меня.
– Не знаю.
Этот вопрос никогда не возникал.
На минуту глаза Рузии стали далекими, когда она водила пальцем по первой палочке.
– Это руна гор, связанная с ветрами, шумом и разрушением. Есть что-то зловещее… я не могу сказать больше, не зная его небесного знака.
Вся компания повернулась и с сомнением уставилась на обоих братьев, поглощенных игрой с группой молодых мужчин. Я пошла туда и встала за плечом Грена. Он повернул голову.
– Твои руны рождения, Грен, ты часто к ним обращаешься? – небрежно спросила я.