– Правополушарный? – уточнил я.
– А это как?
– Это когда у тебя больше развито правое полушарие и ты творческий человек.
– Ну и не вот это, да. Я правополушарный наоборот, – сказал Джастин.
– Левополушарный, значит, – ответил я.
– Угу, – согласился он. – Но зато я, например, правша, это сразу видно, да?
– Сразу, сразу, – подтвердил я, окончательно смирившись. Порой ради собственного психического благополучия нужно соглашаться с идиотами. – Значит, ты хорошо разбираешься в точных науках вроде математики? – спросил я и тут же пожалел об этом. – Обычно у левополушарных так бывает.
Джастин долго и мучительно размышлял над ответом. Он как будто затерялся в собственной голове, как медведь-гризли в однокомнатной квартире.
– Тогда что ты вообще умеешь? – спросил я. Получилось обиднее, чем я хотел, но я по жизни хам, так что неудивительно.
Джастин очень расстроился и замахал руками.
– Знаю я, что ты думаешь. Психолог, директор Гиффорд и все футбольные агенты в колледже думают то же самое! Но я не просто какой-то тупой качок, я совсем не такой!
Я искренне кивнул, как бы извиняясь, что задел его своими словами.
– И какой же тогда? – спросил я.
Джастин посмотрел на меня так, будто я спросил, как называется столица Туркменистана. Он не знал ответа.
– Может быть, именно это тебе стоит понять, – сказал я как можно мягче. – Покажи миру, кто ты есть, Джастин. Иначе мир решит это за тебя, и ты окажешься в ловушке чужой жизни.
Джастин не сразу понял, что я имею в виду, но уверен: он понял.
– Это как, например, я хотел быть полузащитником, когда вступал в команду, а стал квотербеком, – сказал он. – Столько ответственности, мне такого никогда не хотелось. Надо было сказать им, но я боялся обидеть брата, мы с ним до сих пор делим ванную.
– Э… – Футбольного языка я не знаю. Я даже забеспокоился, не испорчу ли этими разговорами парню всю жизнь. – Ну да, точно.
– Спасибо, братан, – сказал Джастин и ткнул кулаком в мою сторону. Я почти нырнул под стол, испугавшись, что он хочет меня ударить, но Джастин ждал, что я ударю его в кулак своим. После этого он резко отвел руку назад, изобразив звук взрыва.
Что это значит? Я победил? Это игра такая? Почему атлеты вечно играют в какие-то игры?
– Придешь на матч как-нибудь? – спросил меня Джастин перед уходом.
Я чуть не ответил, что скорее уж собственную мошонку в блендере прокручу, но нехорошо издеваться над людьми с ограниченными возможностями. Поэтому я только сказал:
– Может быть! – И попытался сдержаться, но неведомая сила заставила меня добавить: – И, Джастин, будь начеку. Вы с братом не только ванную делите.
Какой же я идиот. Но у нас ведь случился проблеск взаимопонимания, как я мог промолчать?
Джастин снова старательно поразмыслил над моими словами.
– Боже, ты ведь не хочешь сказать, что… – пробормотал он, совершенно разбитый.
– Я тебе ничего не говорил! – воскликнул я. Черт! На этот раз я и правда подставился!
– Мои винтажные «найки»! – завопил Джастин. – Я же говорил этому уроду их не надевать! Да я ему задницу надеру! – И выбежал из класса.
Я перевел дух. Ох уж этот я и длинный мой язык. Ну почему я постоянно на волоске от того, чтобы все запороть своими же руками? Даже интересно, чего я смог бы добиться, если бы сам себе не мешал.
25 октября
Под землю провалиться охота. Какой-то качок сегодня пришел и принес работу для журнала. Сначала я подумал, что это милое и невинное стихотворение про его пса, но теперь, поразмыслив как следует, я уверился, что на самом деле он писал про свой член.
Фу. Впрочем, вам судить. В журнал я это стихотворение все равно добавлю – не в том я положении, чтобы привередничать. Время на исходе, нужно побыстрее издать журнал и отправить его в Северо-Западный с новым заявлением.
Реми сегодня тоже приходила сдать работу. Клянусь, эта девица больше всех в школе меня бесит. Ходит так, будто самая умная на всей гребаной планете. Только не в моем классе, Бильбо.
– Вот тебе рассказ для твоего кретинского журнала, – сказала она, закатив глаза.
– Спасибо, Реми. – Я даже не удосужился ответить ей колкостью. Раз уж мне пришлось шантажировать буквально всех своих знакомых, теперь я пытаюсь начать с чистого листа и со всеми жертвами вести себя очень приветливо. (По-моему, я себе уже весь язык искусал из-за этого.)
– У меня, между прочим, есть и поинтереснее дела, – заявила Реми.
– Это какие же, своего единственного, что ли, ищешь? – не удержался я. Заметьте, я сказал, что пытаюсь вести себя приветливо, это еще не значит, что всегда получается.
– Очень смешно, осел. – Реми протянула мне рассказ. – Не лучшее мое творение, но сойдет. Я только рада, что твой журнал никто важный все равно не увидит. Было бы ужасно, если бы меня запомнили как девчонку, которая написала убогий рассказик.
– Рад порадовать, – сказал я.
Я просмотрел рассказ. Было заметно, что Реми хоть немного, но постаралась. В этом плане она всегда напоминает мне меня: перфекционистка до мозга костей.
– А как ты хочешь, чтобы тебя запомнили? – спросил я. – Просто высокомерной стервой?
– Я хочу, чтобы меня запомнили девушкой, которая не теряла времени зря, – сказала Реми, бросив на меня злобный взгляд. – Никогда тебя не понимала, Карсон. Мы всегда были так похожи. Ты так же усердно пашешь, как я, получаешь те же оценки, но зачем это нужно тебе?
– Думаешь, ты зря потратила время? – спросил я. – Заглянуть себе в душу, создать нечто полностью свое, уникальное, рожденное твоим собственным воображением, – для тебя пустая трата времени? Что ж, видимо, в этом и разница между нами.
– Пофиг. – Она пошла к выходу. – Пора снова браться за ежегодник. Воспоминания из ниоткуда не возникают.
– Вообще-то, как раз возникают, – сказал я и посмотрел на Реми как на сумасшедшую. – Хотя ты, видимо, хочешь, чтобы все запомнили в сто раз приукрашенную версию тебя.
– Ну извини, что я люблю отмечать собственные успехи! – отрезала она. – Кто-то же должен! – По-моему, в словах Реми прозвучало больше отчаяния, чем ей бы хотелось. Хорошо, что мы не друзья, иначе я бы спросил, о чем это она, а потом пришлось бы несколько часов слушать ее нытье о семейных проблемах.
– Знаешь, Реми, – сказал я. – Если ты до самой смерти будешь гнаться за новыми и новыми успехами, то никогда не поймешь, чего достигла на самом деле.
Она фыркнула и вышла.
А я задумался. Через десять лет… не то чтобы мне не наплевать, но все же интересно, каким меня запомнят люди. Вредным парнем из класса журналистики, который занимался какой-то бессмысленной ерундой, пытаясь оправдать собственное существование? Или все же они в конце концов увидят во мне целеустремленного человека, который изо всех сил пытался добиться успеха?
Будут ли они помнить школьные годы лучшими в своей жизни? Или же запомнят только тех, кого травили и унижали, чтобы добиться популярности?
Если сравнить учебник американской истории с учебником британской, уверен, описания 1770-х годов будут сильно разниться. Если же сравнить ежегодник Реми и ежегодник, который сделал бы я, скорее всего, вообще было бы не похоже, что они про одну и ту же школу. Видимо, истории вообще не существует: каждый все воспринимает по-своему.
К слову об этом – я показал то стихотворение бабушке после уроков. Меня она все так же не помнит, но тоже уверена, что оно про член.
26 октября
Сегодня пятница, и после уроков мне не повезло оказаться на очередном собрании ученического совета. Ой, ладно вам, не завидуйте.
– Нам еще нужно выбрать место для выпускного, – обратилась Клэр к своим придворным шутам. – Может, Квейл-Гарденс?
– А может, шестой мотель, который у шоссе? – предложил я. – Все равно в итоге все туда поедут. Ну разве неправда? – Я расхохотался над собственной шуткой. Не знаю даже, зачем пошутил, – они все равно никогда меня не слушают.
– Кто-нибудь возражает против Квейл-Гарденса? – спросила Клэр, игнорируя меня. Больше никто ничего не придумал.
– Квейл-Гарденс же в пригороде. А выпускной обычно в начале лета. Нас всех комары сожрут, – заметил я. – Лучше уж столовая Кловера – и удобней, и дешевле.
Я даже не пытался поспорить с ней чисто из принципа. Просто в десятом классе я слышал, как выпускники, которые отмечали в Квейл-Гарденс, жаловались как раз на это. А на все фотографии как будто добавили убогий эффект искорок, вот только на самом деле это были никакие не искорки, а огромные комарищи, которых тогда в Квейл-Гарденс была тьма.
– Пусть будет столовая. – Клэр тяжело вздохнула. – Еще нужно выбрать тему.
– Может, сказки? – встряла Реми. – Для фотографий можно запросто сделать уголок в стиле Золушки.
– Боже мой, да я обожаю Рапунцель! – воскликнул Скотт.
Ну, вы меня знаете, я просто не мог не вмешаться.
– Не уверен, что эту затею оценят все ученики, – сказал я. – Мужского пола, я имею в виду. Лучше что-нибудь историческое, например, «Бурные двадцатые» или типа того.
Все молча переглянулись, возражать никто не хотел.
– Хорошо, двадцатые, – согласилась Клэр.
– Супер, – добавил Джастин.
До меня наконец дошло, что они делают, и я рассердился.
– Чего это вы мне позволяете все решать? – спросил я. – Было гораздо веселее, когда вы со мной спорили.
– А иначе что, опять что-нибудь строчить нас заставишь? – едко спросил Николас.
– Кстати об этом, – сказал я. – Журнал продвигается очень неплохо. Осталось дождаться еще нескольких работ. – Я многозначительно посмотрел на Клэр, Николаса и Скотта.
– Агнес Сандерс, одна из поварих, уходит на пенсию, – сменила тему Клэр. – Нам дали полсотни долларов ей на подарок. Может, пару мисок или новый тостер?
– Можно, – согласилась Реми.
– Или набор специй, – предложил Скотт.
– Вы женщине, которая последние сорок лет готовила обеды, кухонную утварь подарить хотите? – неверяще спросил я.