Обычно в это время Валеева можно найти в новом медицинском блоке или в коровнике, но прежде чем отправиться на поиски главного врача, я забежал к Зайнап-апе, благо это было по пути. Увидев меня в окно, старушка открыла дверь и стояла на пороге, ожидая, когда я обогну забор. В огромных пушистых шерстяных носках и пуховом платке, накинутом на голову и плечи, круглая, без единой острой линии, она была похожа на матрешку. Я поздоровался от самой калитки, сделав широкий поклон, и Зайнап-апа заулыбалась, пуская лучики морщинок по печенным на солнце щекам.
– Кубете, – вместо приветствия сообщила она, и от этого слова еще сонный голодный желудок начал сладостно потягиваться.
Зайнап-апа принципиально отказывалась устанавливать плиту и готовила, как ее мать и бабка, в печи. Также в доме имелись две керосинки. Поэтому, когда отключали электричество или газ, местом сбора назначался дом Зайнап-апы.
Кубете – это татарский пирог с мясом и картошкой. Что-то вроде знаменитых треугольников – татарских пирожков в форме этой геометрической фигуры. Только треугольник маленький, а кубете – большой пирог на целый противень, с соком от мяса и картошки внутри.
Зайнап-апа согнулась и наполовину исчезла в черном зеве печи. Каждый, кто бывал у Зайнап-апы, знает: отказаться от печеного кубете – это утопия.
– Кызлар[5] уезжают, – сообщила всезнающая Зайнап-апа, наливая мне вторую чашку чая с молоком. – Бугэн вроде или иртэгэ[6] уж.
Я пожал плечами: нормальное дело. И я постоянно ездил в город.
– Вообще едут, – сказала Зайнап-апа, хитро щурясь.
– Случилось что-то?
– Бельмим[7], – ответила она нарочито важно, так что стало ясно: предположение у Зайнап-апы имеется, но делиться она им не намерена. Однако надолго ее не хватило, и Зайнап-апа высказала свою версию: – Может, один кислотный человек напугал?!
– Кислотный человек? – переспросил я.
– Обниматься полез, девчонки и напугались… – Зайнап-апа разразилась тонким прерывистым смехом.
В новом блоке врача не оказалось, и я отправился в коровник, на другой конец села. Дом, где базировались Беляночка и Смугляночка, стоял как раз по дороге. После странных намеков Зайнап-апы мне вдруг захотелось расспросить девчонок лично.
С удивлением я обнаружил, что мне не все равно. А даже более того: почему-то я разволновался. Двери дома фельдшера Людмилы, как и обычно, оказались не заперты, я постучался в сенях, но мне никто не ответил. В комнате, на блестящем от лака полу, важно стоял тот самый чемодан, в котором путешествовали книги по клинической медицине. Попробовав чемодан на вес, я понял, что он собран и готов в путь. Никаких других признаков проживания двух молодых особ. Ни вещей, ни чашек на столе, ни книг, ни тетрадей – чисто. Зайнап-апа не ошиблась. Девчонки собрались уезжать, не отбыв до конца свою практику.
Пятнадцать минут спустя я обнаружил Марину и Лейлу в коровнике. Они были без сил и с ног до головы в крови и грязи. Рожала одна из коров. Я даже помнил, что корову зовут Апрелька, видимо по месяцу рождения.
Марина упирала ногу в резиновом сапоге в коровий круп, ее тонкие руки по середину предплечья были погружены в животное. Фартук, комбинезон, наплечники – все было перепачкано. Лейла выглядела чуть чище, она сидела на корточках, готовая в любую секунду подхватить новорожденного.
– Ногами идет, – вместо приветствия бросила Марина, увидев меня в дверях.
– Живой?
– Не знаю.
Корова натужно замычала и, переступив с ноги на ногу, начала ложиться.
– Нет, нет, моя хорошая, подожди, еще чуть-чуть. Ты устала, но давай еще, моя красавица. Еще чуть-чуть, терпи, дорогая, Апрелька, терпи-терпи. – Это Лейла подобралась к голове животного и уговаривала.
Как ни странно, корова послушалась и осталась стоять.
– Руку зажимает. Между тазовой костью и теленком, не могу просунуть петлю. – Марина морщилась от натуги и тяжело дышала, как будто сама маялась в родовых муках.
– За ноги тяни, – посоветовала Лейла.
– Как тяни? Я же не знаю, что у него там с головой, – буркнула Марина.
– За ноги, за ноги. – Откуда ни возьмись появилась Диана Игоревна. Наша леди Ди была в длинном черном пальто и сапогах, поверх которых надеты галоши. Она явно не собиралась мараться.
– Лучше теленка потерять, чем корову, тяни за ноги, только очень медленно, чтобы таз матери не повредить, – сказала Диана, наблюдая за процессом издалека.
При этих словах корова как будто что-то поняла, повернула мокрую морду и отчаянно замычала. В этот миг пришла следующая схватка.
– Тяну, – прорычала Марина. – Хватай меня, Берсеньев!
Я обнял ее, просунув руки под фартуком, прижавшись к горячему голому телу. Под окровавленной клеенкой на Марине был только лифчик. На ногах – толстые ватные штаны, заправленные в сапоги. Я осторожно потянул, стараясь не защипнуть тонкую кожу на ее животе.
– Ты роды принимаешь или на танцы пришел? – бросила Марина через плечо, обдав меня запахом пота и запекшейся крови.
Я прижался сильнее и потянул жестче.
– Берсеньев! Сильнее! Идет! Идет!
Теленок шлепнулся на подставленные руки Лейлы, а я все еще держал Марину сзади за талию.
От Марины пахло человеческим и коровьим потом, кровью, навозом, но сквозь эти запахи все равно едва уловимо проступал собственный аромат девушки, уже знакомый, сладко-карамельный. Я понял, что в таком истинно природном, если можно так выразиться, сочетании запах девушки волновал меня почему-то гораздо сильнее, чем обычно.
Запах другой женщины неожиданно напомнил мне о Марго, хотя она пахла совсем по-другому – так пахнет морозный свежий воздух или миндальное мороженое, когда его вытаскиваешь из морозильной камеры и отдираешь этикетку, выпуская пар.
До недавнего времени я властвовал безраздельно над некоторыми едва уловимыми материями: запахом Марго, следами от ее мокрых ног в ванной, отпечатком ее щеки на моей подушке. И это было в каком-то смысле даже важнее, чем обладать ее телом. Уходя, она забрала само свое присутствие из моей жизни, и сейчас другая девушка мучительно больно напоминала мне о том, чего я лишился. Это был не обман, не хитрость, не двуличие. Это было вероломство.
Когда тебя обманывают, обидно, ты остаешься одиноким, растерянным, одураченным, но ты остаешься. Ты цел. Вероломство – это когда тебя по-настоящему взломали, как ломают хакеры защищенный аккаунт, как крушат замки́ полуночные воры, оставляя взамен дорогих вещей мусор и следы грязной обуви… Я понял, как пахнет вероломство. Вполне ощутимо: пылью, нежилым застоявшимся воздухом и немного сыростью из-за подтекающего унитаза. Напомнив мне запах Марго, Марина напомнила мне и этот душный затхлый дух, от которого перехватывало дыхание.
Вдруг я почувствовал довольно ощутимый удар в бок. Это Марина шарахнула меня локтем. Наконец я сообразил, в чем дело, разжал руки, и Марина выскользнула из моих объятий, посмотрев на меня строго через плечо, однако в ее глазах не было ни злости, ни возмущения, скорее удивление, мол, чего это я. Я и сам не понял, чего. Провал из реальности.
– Асфиксия, – сказала Марина, показывая на бездыханный мокрый труп новорожденного. Впрочем, это было понятно и так: голова теленка бездвижно лежала на полу, шея заломлена, синий распухший язык достал до пола.
– Бывает. Сложные роды. Но вы, девочки, все равно молодцы! Тут главное – мать спасти, – сказала леди Ди, которая все это время молча наблюдала, не приближаясь к загону.
Она развернулась на каблуках и пошла к выходу. У дверей обернулась:
– За бумагами по практике ко мне перед отъездом зайдите, я все подпишу.
– Может, искусственное дыхание? – крикнула Лейла вдогонку, но заместитель Валеева даже не оглянулась.
Лейла сидела на полу, разведя колени, не в силах оторвать взгляда от еще теплого материнским теплом тельца. Зато корова уже все знала: она медленно тяжело легла на соломенную подстилку, вздохнула и отвернулась носом в угол. Кто бы мне сказал, что животные глупее нас.
Лейла вытащила изо рта теленка слизь, вставила дыхательную трубку и резко подула.
– Пошли мыться, – устало обратилась к подруге Марина, отирая со лба пот.
Но Лейла надувала щеки, растирала теленку спину, набирала воздух и снова отчаянно дула.
– Это ее первый мертворожденный, – пояснила Марина, когда мы вышли из коровника, оставив Лейлу предаваться своему бесполезному делу. – Потом привыкаешь. Хотя, конечно, не совсем…
– У тебя, значит, не первый? – поинтересовался я.
– Нет, конечно, я же деревенская, – усмехнулась Марина. – Ты не заметил, что ли?
– Я не думал как-то.
– Ну-ну, не думал, – почему-то улыбнулась она. – У нас в семье еще пятеро детей. Я – самая старшая. Утром мама с братьями-сестрами, а я иду на двор: хрякам еды дам, кур выведу, покормлю. Корова тоже есть.
Теперь мне стало ясно, откуда эта преждевременная взрослость, самостоятельность, спокойствие – все, что может быть у человека только от земли и физического труда. Странно, мы встречались почти каждый день в течение всей моей практики, гуляли и выпивали, но только сегодня Марина вдруг рассказала о себе. Как я раньше умудрился не спрашивать? Воспользовавшись ее неожиданной откровенностью, я поинтересовался, почему они собрались уезжать в разгаре практики.
Марина остановилась и посмотрела на меня так, как будто хотела мысленно транслировать мне все, о чем думала, одним усилием взгляда. Она накинула пуховик прямо на голое мокрое тело, и ее заметно трясло от холода.
– В соседний колхоз просто переходим.
– Зачем?
– Надо.
– А зачем роды принимали?
– Как зачем? Роды начались – надо принимать. Корова тебя не спрашивает, куда ты там собрался или не собрался.
Марина посмотрела на меня, как на недоумка, царапнула своими не в меру серьезными глазами.