Юрист вернулся в кресло и уставился на меня.
– Корова у нас дает что? – спросила Вика, обращаясь к Селиверстову, который от неожиданности только несколько раз хлопнул глазами. – Что дает корова? – повторила Вика, повернувшись ко мне.
– Молоко. Корова дает молоко, – ответил я, хотя и не понимал, к чему тетка клонит.
– Молоко. Все верно. Но, кроме молока, корова дает еще сыр и масло. Правильно?
– Что вы хотите этим сказать? – нахмурился Селиверстов.
– Я хочу сказать, что наши оппоненты решили замолчать тот факт, что из молока, которое дает корова, получаются также сыр и масло и еще много чего. Одно не исключает другого.
Селивеерстов покачал головой:
– Извините, я не понимаю вашей аллегории.
– Тут и понимать нечего. – Вика уселась в кресло напротив. – Нарушение основания классификации – типичная уловка недобросовестных спорщиков.
Моя тетка славится любовью ко всяким логическим трюкам, но сегодня она была настолько в ударе, что даже я с трудом следил за ее мыслью.
– Миллер не стала размениваться на мелочи и пошла известным путем всех манипуляторов: «Не изменяйте правде! Изменяйте правду!» Понимаете, если я обзову вас идиотом, дураком или маньяком, к примеру, то, само собой, это мое речевое действие вызовет в вас обиду, смятение и, быть может, шок, но кроме того это еще и оскорбительно, потому что понижает ваш социальный статус. Если вы не развешиваете по ночам кошек на заборе, как же вас можно называть маньяком? Верно?
– Верно, – согласился Селиверстов.
– Утверждая что-то, человек берет на себя ответственность за сказанное. Например, если я докажу, что у вас есть справка из дурдома или что по ночам вы действительно вешаете на заборах кошек, то слова «идиот», «дурак» и «маньяк» перестают быть оскорбительными лично для вас. Правда есть правда. Кошек вешает, значит, маньяк!
– Согласен с вами, – кивнул Селиверстов. – Но…
– Но! – перебила Вика. – Если я не могу ничего такого доказать, то мои утверждения – ложные. Именно так вы выиграли дело о «Карнавалове-воре». У профсоюзников не было доказательств воровства. А когда нет доказательств, возникает оскорбление! Наша корова дает и молоко, и масло! В одно и то же время. Понимаете?
– Ну как-то пока смутно, – признался юрист. – Все-таки я не филолог и не ветеринар. А можно без сельских ассоциаций?
– Можно. Дело в том, что подлога терминов, как такового, здесь нет. Просто Миллер пишет об обиде, которую может вызвать эта статья, где вас обвиняют в противозаконных действиях, но не пишет об оскорблении. Говоря об одном, как бы «забывает» сказать о другом. Молоко получила, а про масло забыла. В сущности, тут нечего опровергать. Недосказанность – не значит виновность. Миллер очень не глупа, поверьте!
Услышав это, Селиверстов замолчал, а лицо его, казалось, сменило цвет через весь доступный человеческому глазу спектр: начиная от инфракрасного излучения и заканчивая где-то глубоко за рентгеном.
– Значит, любого честного человека, по этой логике, можно назвать уголовником или вором? – процедил он. – И какая-нибудь Миллер…
– Не беспокойтесь! – нежно улыбнулась Вика. – У вас есть я!
– И что же вы предлагаете делать, уважаемый эксперт?
– Завтра я передам вам возражения. Вы отдадите их перепечатать Юле. Только не забудьте завтра же посетовать Юле между делом, что у меня совпали два судебных заседания и на вашем заседании меня не будет. Для достоверности можете уточнить у нее какой-нибудь лингвистический термин, как будто собираетесь выступать в суде сами по моей экспертизе.
– Надеюсь, Вика, вы знаете, что делаете, потому что я уже ничего не понимаю, – вздохнул Селиверстов, направляясь к двери, заметно хромая.
Кажется, радикулит его разбил нешутейный.
– Неужели надорвался, когда Игорю Курчатову чемодан денег тащил? – пошутил я, когда юрист вышел, но Виктория даже не улыбнулась.
Глава 13. Все не то, чем кажется
Тогда нас учили, что человек должен развиваться и что он неспособен на это без гуру. Гуру было очень важным понятием. Наше общество состояло из цепочек всевозможных гуру, передающих священное знание, как по конвейеру, от обезьяны к Шопенгауэру.
«Элефантина, или Кораблекрушенция Достоевцев».
Виктория снова уселась за газеты. На меня она больше не обращала внимания, и несколько часов я занимался тем, что гонял в компьютере новые шаблоны для видео-презентаций, которые парни выложили в «Философии эротики». Глядя на эти новые фичи, я всегда невольно успокаивался. Странно, если в XIX веке грамотным был тот, кто умеет читать и писать, а в XX тот, кто отличал Булгакова от Достоевского, то в наше время без азов программирования человек уже как будто владеет грамотой не в полной мере. Даже в элементарный Excel необходимо заложить задачи, что уж говорить об остальном.
– Кстати, я имела в виду ревность, – вдруг сказала тетка, когда я уже направлялся в ванную.
– Что?
– Последний способ – ревность.
– Ты о чем?
Мы встретились глазами, Вика смотрела на меня с ясным удивлением, как будто мы только что говорили об этом, а я вдруг начал тупить.
– Я про Маргариту, помнишь, ты спрашивал? Попробуй заставить ее ревновать. Только это должно быть чрезвычайно хорошо спланировано – никакой фальши. Если она поверит, то тут два варианта: первый – она останется равнодушной, тогда ты точно проиграл, второй – она взбесится, тогда шанс есть. Ну а если она не поверит, то ты будешь в ее глазах жалким мудаком и она только еще раз уверится в своей правоте, что бросила тебя. Этот вариант болезненный, и его надо постараться избежать.
М-да, план был, без сомнения, гениален, за исключением одного – он был абсолютно наивен. Только Вика могла искренне думать, что, прочитав кучу произведений так называемого психологического реализма, станешь разбираться в людях. Я не стал подрывать ее веру в силу литературы, кивнул и отправился в ванную.
«Хотя чем черт не шутит?» – подумал я, вставая под горячие струи. Может быть, эмоции и вправду переоценены? Я с детства увлекаюсь всяким железом, биографиями Стива Джобса, Билла Гейтса, Джулиана Ассанжа и прочих информационных IT-гениев. Поколение гениев-аутиков, странных эмоциональных мутантов, явившихся в 70-е – начале 80-х и сотворивших нам информационную реальность, из которой исключена сама идея живого общения. Мы живем в их мире, потому что так было удобно им. Мы, поколение Питеров Пенов, детей, не сумевших повзрослеть, несмотря на то что нам в карман положили компьютер, а вместе с ним весь мир. Но мы научились лишь постить селфи и лайкать котиков – эмоциональные перверсии, достойные анацефалов. В этом смысле Виктория достойна скорее восхищения, чем сожаления: она не страдает от информационных перегрузок, в потоках информации чувствует себя как рыба в воде. Нужны ли ей эмоции вообще? Черт ее знает. Может быть, поэтому Вика сейчас так раздражала меня: я казался себе слишком уязвимым и жалким из-за всей этой истории.
Выйдя из ванной, я обнаружил тетку на том же месте, в той же точно позе – с вытянутой, как у гусыни, перекрученной шеей.
– Эй, але. – Я похлопал ее по спине, и она распрямилась. – А почему ты снова ничего не сказала Селиверстову про убийство кладовщика Захарова? Ты ведь собиралась ему аж среди ночи звонить.
Виктория нахмурилась, не переставая перекладывать газеты в каком-то одной ей ведомом порядке.
– Нормально там все. – Она отмахнулась от меня как от мухи, но я не был мухой, я был, согласно нашему новому уговору, ее партнером в этом деле, поэтому Вике пришлось открыть ноут и немного напрячься для объяснения. В ее компьютере были сохранены статьи с городских новостных сайтов, которые освещали ход следствия по убийству Захарова. Пока, по версии полиции, выходило, что Захарова убили ради наживы, забрали телефон, банковскую карточку и немного денег.
– Какой у него телефон, помнишь? – поинтересовалась Вика.
– Какой-то «китаец» вроде. Одни пишут Мейзу, другие – Сяйоми.
– Сколько стоит такой, знаешь?
– Тысячи три-четыре…
– А в ломбарде сколько дадут?
– Рублей пятьсот.
– Не богато, – заключила она, возвращаясь к своим газетам и продолжая: – Следующая странность в этом ограблении: забрали карточку. А это самая глупая кража с трупа. А деньги оставили, забрали какую-то мелочь. Между делом я поинтересовалась у Селиверстова про зарплаты на заводе, так вот, кладовщик сутки через трое получает в районе пятнадцати-двадцати тысяч. То есть при себе у Захарова априори большой суммы быть не могло. Чувак возвращался со смены, к тому же через рюмочную. По сроку зарплата через неделю. С точки зрения наживы – совершенно бесперспективно. Следующая нестыковка – мужчину завели в то место, между гаражей. Не волокли, скорее всего, не вели насильно, так как дорога к гаражам хорошо просматривается со стороны двора. То есть Захаров проследовал за своим убийцей добровольно, скорее всего, знал его. Ну и последнее, что настораживает, – это сила удара. Наркоман или случайный грабитель вряд ли приложит человека так, что тот двинет кони с одного удара. После чего этот якобы наркоман вытряхивает кошелек и вываливает документы на грудь своей жертвы, не оставив при этом никаких следов. Это личное убийство, Саша, оно было спланировано, выполнено профессионально, и этот удар предназначался специально Захарову и никому другому. А теперь сам подумай, из-за чего могли убить простого работягу, кладовщика, не замешанного толком ни в какой социальной жизни, кроме этого профсоюза?
– Есть еще один вариант – его квартира, – возразил я.
– Хороший вариант, я тоже подумала. И не одна я. Полиция с ног сбилась, разыскивая хоть одного потенциального наследника. Его единственный двоюродный племянник живет во Львове на Украине и на момент убийства никуда не выезжал. Может быть, потом кто-то еще объявится, но пока эта версия выглядит слабой. Ограбление тоже не выдерживает критики. Подросток-наркоман, дружки-алкаши? Кто мог позариться на скудные пожитки убитого? Только маргиналы. А теперь представь себе такого маргинала или случайного прохожего, который голыми руками выбивает дух из довольно крепкого, не старого еще мужика. Так что пока остается только профсоюз. Больше ничего не могу предположить.