Вика посмотрела на меня как на неразумное и к тому же упрямое дитя и вздохнула:
– Если Жильцов так беспокоится о юридической грамотности работников, почему бы ему просто не перепостить несколько статей с сайта пенсионного фонда или рекомендации, как рассчитать отпускные или больничные с сайта Минтруда. Зачем эта самодеятельность? И еще вопрос: куда девается его косноязычие, когда речь заходит о Карнавалове и Селиверстове? В любом дамском журнале юридической информации больше, чем в этой профсоюзной газете. Но зато со своей основной задачей этот Дон Кихот, как ты говоришь, справляется прекрасно.
– С какой задачей?
– С задачей – лить. Лить, обливать, вываливать в грязи конкретно двоих товарищей: Карнавалова и Селиверстова. И тут газета ни разу не промахнулась. На самом деле «Рабочей силе» плевать на работников и их проблемы. Они угрожают – забастовками, арматурой, взрывами, катастрофами и в конечном итоге смертью. В общем, дорогой мой искатель социальной справедливости, это не профсоюзная газета. Это оружие. Оружие с мощным отравляющим зарядом. Эта газета влияет на политику крупного предприятия, целый юротдел работает, чтобы ей противостоять, из-за нее уже не раз менялось руководство завода. Как мы уже выяснили, содержание такой информационной заразы – дело очень недешевое. Значит, там происходит какая-то серьезная игра. В такой ситуации состоять в профсоюзе и внезапно ужасно погибнуть без явных к тому предпосылок – события одной цепи. Я думаю, что кладовщик Захаров с проломленной головой – жертва этого оружия. Пока не очень понятно, кто, с кем и за что воюет. Только что-то мне подсказывает, что Селиверстов информирован о расстановке сил куда лучше, чем пытается показать. Вот поэтому я пока решила придержать свои соображения про смерть Захарова.
Я задумался: теперь логика Вики не казалась абсурдной, но она все же содержала очень много допущений. Такое ощущение, что Виктория сама переняла манеру газеты «Рабочая сила», только наоборот: по любому поводу поливала грязью профсоюз и Жильцова. К тому же молчанию «Рабочей силы» о смерти Захарова имелось вполне разумное объяснение – тайна следствия. Неожиданно Вика громко и нервно расхохоталась.
– О-о-о-о, – веселилась она. – Все-таки интересно, чья именно кукушка бороздит сегодня просторы нашей Бейкер-стрит? Неужели ты веришь в то, что следователи в России стали так бесчеловечны, что не разрешили коллегам убитого написать маленький, малюсенький некроложек? Неужели полиция боится, что по фото в черной рамке убитого опознает рыдающая вдова, чем испортит все следствие? И какая такая вообще секретность при том, что несколько городских газет и интернет-порталов опубликовали в день убийства не только портрет и краткую биографию, но и фото с места убийства. И труп сфотографировали даже, хотя и нельзя. Мозги-то включи, доктор Айболит! Ну хоть что-то там у тебя должно было остаться после этой, как ты ее называешь, практики?
– Но теоретически следователь мог попросить…
– Тайна следствия находится в уголовном деле, – прервала она. – Так что свистит твой Жильцов, насвистывает. Этак он скоро договорится, что и стаканчик за помин души убитого пропустить тоже следователь запретил!
Вика наконец отсмеялась и добавила уже серьезно:
– Хочешь, я попрошу Бориса найти того дознавателя, что приходил к Жильцову, и ты его сам спросишь, просил он о молчании или нет?
Борис, о котором упомянула тетка, работал в Следственном комитете и был знаком с Викой с тех пор, как они вместе раскрыли одно громкое убийство[9]. Я не сомневался, что Борис действительно сможет найти того самого следователя, однако все меньше видел в том необходимости. При встрече с Жильцовым я списал его нервное состояние на нахлынувшие воспоминания об убитом товарище, мне показалось, что его внезапные слезы были искренними, а волнение объяснимым. Однако сейчас я уже не знал, что думать. Насчет публикации некролога доводы тетки казались более чем разумными.
Глава 14. Возвращение
Вы устали жить чужой мечтой, помните, ваше время ограничено, не тратьте его, живя другой жизнью.
Трубка издала какую-то жаркую американскую попсу, потом мелодия захлебнулась, и строгий голос сказал:
– Алло.
Было только семь утра, но я был уверен, что там не спали.
– Приезжай, – был мне ответ, не слишком радостный, но и не безразличный. – Привези конфеты и печенье какое-нибудь.
Это было так похоже на сливочную девочку, что я улыбнулся своим воспоминаниям. Догадывается ли она, что сама как конфета? Скорее, как суровый грильяж; конечно, Марина – грильяж.
Марго обязательно уточнила бы: «Только без кокосовой стружки и ни в коем случае не пралине». Она не любила миндаль и не ела шоколад ниже 75 процентов, пекла страшненькие на вид пироги из муки второго сорта без дрожжей и верила во всю ту хрень, что ей рассказывали в фитнес-клубе.
– Сейчас приеду, – ответил я в трубку, хотя изначально настроился сказать «нет».
Зачем я вообще взялся с утра названивать Марине? До суда оставался день. Я собирался поработать над статьями Валеева и над делом профсоюза. Мы договаривались с Викой, в конце концов, в том числе и для этого я остался ночевать здесь… И вот я сказал «сейчас приеду».
Впрочем, судя по тому, как сладко дрыхла моя тетка, завернувшись в плед, а главное, что ночник был включен и на подлокотнике стояли три чашки с остатками кофе, до обеда время у меня точно имелось. Стараясь не греметь, я тихо выбрался из комнаты и закрыл дверь своим ключом.
Новое место практики Марины и Лейлы оказалось буквально в паре километров от Старого Озерного. Сказать, что условия здесь были хуже, чем в хозяйстве у Валеева, – это ничего не сказать. Пока я добрался на такси до автобусной станции, а потом до самой деревни, которая по иронии судьбы звалась Новым Озерным, совсем рассвело.
Самого хозяйства я толком не увидел, но магазин – красный угол и святая святых деревенского быта – поражал одним внешним видом. Одноэтажный каменный домик времен активного колхозного строительства, который с тех пор ни разу не видел капитального ремонта, ощетинился на меня растрескавшейся штукатуркой, наносившейся из года в год на старые слои. Магазин, похожий на густо напудренную оплывшую старуху. Ничего хорошего не предвещала и вывеска на магазине: «Успешный». Хороши же здесь представления об успехе!
Марина ждала меня под навесом у входа.
– Спасибо! – просто сказала она, принимая привезенные из города сладости. – Магазин здесь не фонтан.
– Вижу, – пробормотал я, утыкаясь ей носом в шею.
– Соскучился?
– Да. А ты?
– Не успела, – кокетливо улыбнулась она. – Только устроились.
Она шла впереди, покачивая попой, обтянутой оранжевым пуховиком, показывая дорогу в их новое жилище, которое оказалось большим ничейным домом на окраине села. Видимо, хозяева съехали совсем недавно: в доме было полно утвари, обстановка, обязательные ковры, все из середины 80-х годов, старое, но не убитое. В доме имелась только одна большая комната, где стояла кровать, обеденный стол, шкаф с одеждой, печь располагалась по центру. В маленькие прорезные окна поступало так мало света, что даже днем читать пришлось бы с электричеством. С кровати почти до самого пола свешивалась огромная перина, на которой восседала Лейла, вытянув перед собой ноги, между которыми был втиснут таз, наполовину наполненный водой. Лейла рассеянно поздоровалась и вновь склонилась над тазом. Сначала я решил, что девушке нехорошо, но подойдя ближе, разглядел в ее руках птичку, размером с ладонь, которую она аккуратно макала в воду каждые тридцать секунд.
– Ты моешь, что ли, ее? – поинтересовался я.
– Нет, – шепнула Лейла, демонстрируя безжизненно обвисшие лапы и крыло. – Это перепел, он в леске запутался, я взяла ножницы, чтобы перерезать, а его со страха удар хватил.
– Теперь наша мать Тереза его кордиамином отпаивает, – подтрунила Марина.
Лейла макнула перепела головой в таз.
– Клюв такой маленький, что пипетка не лезет, – объяснила она свой варварский метод. На слове «пипетка» перепел задергался и наглотался воды. Лейла ловко вынула голову страдальца и разложила его на газетах в изножье перины.
– Все, пускай лежит теперь. Терапия.
– Вы перепелов разводите? – удивился я.
– А что, выгодно. Рестораны, знаешь, как покупают! Деньги-то нужны, – как всегда резонно ответила Марина.
Пока я изумлялся и разглядывал импровизированный птичник, который девушки устроили прямо в избе с другой стороны печи, Лейла засобиралась.
– Куда? – нахмурилась Марина.
Лейла уже накинула куртку. Я не поворачивался, но отсчитывал мгновения до ее ухода сердцебиением в животе.
– К главному схожу, – бросила Лейла. – Он же наш спирт закрыл.
– Это правда, – подтвердила Марина, выразительно глядя на меня. – Трехлитровая банка. Наша, институтская. Конфисковал, гад такой.
Когда Лейла сказала про спирт, внутри меня что-то радостно звякнуло, и без того бурный ток крови запульсировал еще веселее.
Выпить хотелось еще вчера, но при Вике это было невозможно. Следующая моя мысль была об алкоголизме. Да, тревожный симптом в каком-то другом случае, но не в этот раз. Впервые я попробовал спирт около двух месяцев назад, в деревне. Ничего не может произойти за два месяца. Да, все алкоголики говорят так, но это точно не мой вариант. Черт! И так алкоголики тоже говорят. В общем, я махнул на все это рукой, пусть идет параллельно.
Как только Лейла вышла за дверь, я повалил Марину на перину. Она заверещала и шутливо задергала ногами. Из-под моей куртки с грохотом вывалилась Одри Хепберн.
Сливочная девочка ойкнула.
– Подарок, – прошептал я.
– Мне?
– Тебе.
Мне не было стыдно.
Мы быстро справились с куртками, перекувыркнулись. Когда Марина оказывалась сверху, я стал раздевать ее. Она хохотала и старалась снова перекувыркнуться, чтобы я помучался. На ней опять был скандинавский свитер и ватные штаны; чем больше мы кувыркались, тем больше я злился на ее неизящную одежду. Наконец я содрал все.