– Не писать?.. – жалобно уточнил Жильцов.
– Дебил! – рявкнул лысый. – Ну ты дебил, Алексей! Я сказал, не связывать этот труп с администрацией, как обычно ты делаешь, чтобы нас по этой статье в суд не таскали. А ты что сделал – даже сраных соболезнований не напечатал. Конечно, это подозрительно! Конечно, они заподозрили. Они же твои газетенки под лупой каждую смотрят! А как ты хотел?! Дерьмо ты, а не журналист…
Разговор продолжался, но я уже не мог слушать – в этот момент я понял, что мне настал кирдык. Валяясь на диване, я старался незаметно размять затекшие конечности, но что делать дальше – совершенно не представлял. Что это за всемирная паутина, что за банда? Жильцов писал про ситуацию на «Русском минерале», но, оказывается, он писал и про Старое Озерное.
По-настоящему страшным мне показалось то, как просто и глупо Жильцову удалось провести меня с этой статьей про домогательства. Простейший трюк «аморальное поведение», который наверняка был усвоен Жильцовым еще во времена советских профсоюзных собраний, легко сбил меня с толку и заставил усомниться в человеке, под началом которого я проработал всю практику и которого, как мне казалось, неплохо знал. Простой журналист-самоучка провел меня, филолога, хоть и недоучившегося…
Нет, все-таки в этом деле что-то не клеилось. Либо Жильцов оказался актером, каких не знала еще земля русская, и мегамозгом покруче многих нобелевских лауреатов, либо он тоже не столько злодей, сколько жертва.
Мышцы начинали отвечать покалыванием, а на меня накатила новая волна отчаяния: вчера и сегодня ночью я ночевал в своей съемной квартире. После суда я отправлялся к себе, началась учеба и, несмотря на то что я продолжал работать с Викой, появляться в институте время от времени было необходимо. Поскольку сегодня судов не было вообще, то Вика хватится меня только завтра, когда я не явлюсь в суд… Как же страшно! Я снова прислушался. Лысый говорил почти дружелюбно:
– Так что у тебя, Леха, промах на промахе – прямо одно за другим в последнее время. Что это такое? А?
Жильцов не отвечал, и лысый продолжал:
– Что вот ты этого Валеева испугался? Он же все равно чует за собой. Если б не чуял, ты б уж сидел. Нет, знает Валеев, за что молчит. Не шлюшки эти, так посерьезней что-нибудь есть. Гранты-то он небось через дружков своих в областной думе проводит. Ты, кстати, там копни, много найдешь, точно тебе говорю. У каждого рыльце в пушку, а ты ему просто показал силу печатного, так сказать, органа. Так что все нормально шло, мы их уже почти дожали, а ты всю малину обосрал и этим дебилом в шарфе еще дополнил. Давай теперь, делай что-нибудь.
– Что «делай»? – не понял Жильцов.
– Не знаю что. Договаривайся или как-то по-другому заставь его молчать.
– Как заставить молчать?
– Ну не знаю как… – произнес лысый веселым будничным тоном.
Мне в моей каморке, откуда я мог только слышать, но ничего толком не видел, было даже не очень понятно, отчего профсоюзник вдруг завопил.
– Я не подписывался ни на что такое! Анатолий, да ты что, Анатолий…
– А меня ты, значит, на это уже подписал?! Не много берешь-то на себя, а? – перебил его лысый.
– Анатолий, я тебе вот что сказать хочу. – Жильцов говорил тихо, голос его звучал сдавленно, как у человека в состоянии сильнейшего страха. – Давно мучаюсь, да все никак. Глубоко влез. Но одно дело завод и совсем другое дело колхоз. Не буду я больше про колхоз писать. К тому же в профсоюзе мы, так сказать, словом врага бьем, а тут твой человек начал этого Валеева кулаками и ногами… Избивал, в общем. Я в таком деле не участвую, Анатолий, ты извини…
– Извиняться перед архангелами будешь, – перебил его лысый, и мех его аляски плавно качнулся, открывая большой картофельный нос. – Бить тебя никто никого не заставляет. Ты журналист, как писал мочилово на администрацию завода, так и будешь писать. И на этих колхозников теперь дополнительно, так сказать, в качестве бонуса.
– Да что я знаю-то про них? – упирался Жильцов. – Я в деревне второй раз в жизни был.
– А про завод ты что знаешь? – тут же парировал лысый. – На заводе ты больше двух раз побывал? Слышь, трудяга, ты хоть знаешь, где у цеха дверь? На складе грабли тырить да варежки ныкать – это еще не на заводе работать! Ты когда в своем президиуме комсомольском путевки по друзьям распределял, думаешь, в рабочий класс записался, что ли?! Ты у меня с руки пятнадцать лет жрешь, в ус не дуешь, а теперь бунтовать будешь? Не поздно ли?.. – Лысый помолчал, отдышался и продолжал уже почти спокойно: – Так же пиши за всю херню, мол, продукт говно и сами руководители колхоза мудаки, бабники, воры, мошенники. Семь лет ты уже мочишь директоров и юристов «Русского минерала», нормально же все! Они уходят, а ты-то остаешься! Не мне тебя учить.
– Но ведь это мое предприятие, я тут много лет, имею право, а в деревне…
– Слышь, Леша, я тебе говорю, что надо делать, ты делаешь, надо что-то узнать про этот колхоз, значит, сходишь и узнаешь.
– Нет, это не отвечает задачам нашего профсоюза, – вяло упирался Жильцов. – Мы защищаем интересы рабочих… и крестьян.
Лысый вдруг расхохотался. Его громкий хрипловатый смех носился по комнате, шарахаясь от стен и углов. Ему было не смешно, в результате он поперхнулся и долго натужно кашлял под равнодушные аплодисменты пустого помещения.
– Кого-кого? – наконец выдавил лысый. – Чьи интересы вы защищаете? Рабочих и крестьян? Коммунист ты недорезаный! Каких рабочих, каких крестьян, ты где их видел вообще? Этот колхоз… Да ни хрена это не колхоз! Что такое колхоз? Коллективная собственность. А «Старое Озерное» кому принадлежит? Лебедеву, Валееву, ну еще там пара человек есть на паях. Какой это колхоз? Какие они крестьяне? Фермеры они, бизнесмены. Предприниматели. Такие же, как и я. Че их защищать-то? Тут закон простой: кто не может удержать частную собственность, тот ее теряет!
Жильцов молчал, а лысый Анатолий добавил сухим, усталым тоном, с которого начал разговор, театрально закольцевав беседу, доказывая тем самым, что худо-бедно овладеть основными приемами манипуляций можно и без специального образования.
– Так что, Леша, попутал ты немного. Твой профсоюз – это я. Ясно? А с этим, – мех качнулся в мою сторону. – Давай делай… Только быстро.
От его слов, произнесенных обыденным, вовсе незлобливым тоном, все мои внутренности бросились в липкие объятья друг друга. Сколько ни метался вверх-вниз беспомощный кадык, сглотнуть образовавшийся в горле ком не получалось. В горле стало сухо и жарко, как в печи крематория. Видимо, я перестал контролировать себя, и лысый тут же что-то заподозрил:
– Иди-ка, посмотри на него… – сказал лысый. И добавил: – А я поехал.
Я услышал, что лысый сделал несколько шагов, видимо, по направлению к двери.
– Валеев нас запалил, – жалобно прогнусавил Жильцов.
Видеть их я не мог, но услышал, что Анатолий остановился. Несколько секунд он молчал и потом спросил: в голосе различались усталость и раздражение.
– Валеев что запалил? Что вы из дома вместе вышли?
– Ну да.
– Но больше вас никто не видел?
– Не знаю… Нет вроде.
– Ну и в чем проблема?.. Все, поехал я. Давай!
Хлопнула железная дверь, снова впустив в комнату шум и лязганье тех самых неизвестных механизмов, которые я слышал, когда меня вели сюда. Через пару секунд звуки стихли – значит, лысый вышел. А на пороге моей комнатушки появился Жильцов. Он смотрел извиняющимися печальными глазами старого дворового пса, но это было, пожалуй, еще более ужасно, чем если бы он рычал и брызгал кровавой слюной. В такие моменты начинаешь особенно ценить жизнь, как бы пафосно это ни звучало.
– Оклемался? – спросил Жильцов и отвел глаза. – Угораздило же тебя…
Надо было что-то делать. Трезво оценив свое физическое состояние, я вынужден был признать, что моим единственным преимуществом в данной ситуации могла стать только убедительная сила слова. Жильцов колебался, поэтому надо было найти аргументы, которые заставят его колебаться еще сильнее. Но это сейчас, в спокойной тишине позднего вечера, когда мои руки отбивают мирный ритм по кнопкам клавиатуры, мысль отливается в понятные формы. Тогда же моя мысль зигзагами металась по гулко пустой, разламывающейся от боли черепной коробке и не могла не то что отлиться во что-то приличное и законченное, даже какого-нибудь мало-мальски приличного слова не находилось. Да что уж там, вообще не находилось приличных слов.
И тут вдруг ни с того ни с сего я наткнулся в закромах собственной памяти на кое-что, привлекшее мое внимание. Уж не знаю, нашептали ли мне это высшие силы или адреналиновая инъекция наконец добралась до парализованного ужасом серого вещества, но я вдруг отчетливо вспомнил несколько сцен из фильма «Крестный отец» и еще до кучи несколько из «Однажды в Америке». Торжественная мрачность. Ни одного лишнего движения, ни одного пустого слова. Речь изливается прямиком в пособия по ораторскому искусству. Сделать предложение, от которого он не сможет отказаться… Впрочем, нет. Что я могу предложить? Не то. Мысль метнулась дальше. На чем еще можно сыграть? Честь, совесть, боязнь наказания? «Я не люблю насилие, Том. Я бизнесмен. Насилие дорого обходится».
Что это было? Безусловно, обращение к мифологической стороне сознания. Сейчас, сидя перед монитором, я могу дать этому мало-мальски связное объяснение: старый добрый дедушка миф пришел мне на помощь в этом ужасном и смрадном аду, в который занесла меня нелегкая. В современном мире миф скрывался в штампах и формулах массовой культуры и успешно формировал сознание миллионов. Я знал немало очень умных людей, которые тайком рыдали над финалом «Титаника» и обожали детективные сериалы про ментов. Место злобного Кощея занял безносый Воландеморт, место богатырей – Тони Старк, Доктор Стрендж и Капитан Америка. Как бы то ни было – формулы работали. Неизменную любовь к формулам приключенческой литературы я уже использовал однажды, развлекая публику Старого Озерного пересказами английского романа о путешествии на край земли. Теперь же оставалось сообразить, каким образом воздействовать на Жильцова, чтобы переманить его с темной стороны на светлую. Сейчас бы хоть половину вашей знаменитой дипломатии, дон Карлеоне!