– Боря, я в студию, вызови машину с мигалкой, я должна успеть, пока Миллер дает интервью, – выкрикнула Виктория тоном, который не предполагал возражений.
Однако у Бориса возражения были.
– Вик, да на хрена? Вон товарищ прокурор сейчас просто закроет всю их лавочку, и дело с концом.
– Ни в коем случае! – отчаянно воскликнула моя тетка. – Ты что, не понимаешь?! Давай быстрее!
Не знаю, что именно понял Борис на сей раз, но, посмотрев в умоляющие глаза уважаемого эксперта, махнул рукой и, нажав на кнопку вызова диспетчера, попросил машину ко входу.
– Тут минут пятнадцать ехать, – предупредил Борис.
– С мигалками пять, – откликнулась Вика.
– Да, и с президентским кортежем! – съехидничал Борис.
– Я с вами, – вставил Селиверстов.
– Само собой.
– Предупреди, чтобы передача продолжалась…
– Ни в коем случае не прекращать!
– Давайте уже аккуратнее, тут четыре места и нас четверо.
– С чего это четверо? Борис, ты не едешь!
– Это ты, Вика, сейчас не поедешь.
– А прокурор?
– Да уже…
Наконец мы все впихнулись в машину. Селиверстов, усевшийся между мной и Викой, держал на коленях свой планшет. Эфир продолжался, и у меня снова не было возможности вставить слово о том, что фреоны, хоть и содержат фтор и насыщенные углероды, не горят ни при каких условиях и именно поэтому используются в системах пожаротушения. Как показала моя деревенская практика, это можно даже выпить с медицинским спиртом из пожарного баллона, и ничего не случится. Но сейчас было не до фреона: все смотрели шоу, боясь упустить хоть слово.
– Почему дело, кажущееся столь очевидным, приобрело такую сложную судебную историю? – спрашивал тем временем ведущий.
Миллер томно закатила глаза и поджала губы, отчего ее лицо приобрело выражение «скорбящий интеллигент», наверняка сто раз тренированное вчера вечером перед зеркалом.
– К сожалению, – начала Ада Львовна с легким вздохом, – сейчас суды назначают эксперта не только когда это необходимо, но и в тех случаях, когда специальные знания не требуются вовсе. В результате эксперт не помогает, а только запутывает суд. Возьмем дело «Русского минерала» против профсоюза. С точки зрения здравого смысла здесь все очевидно: рабочие организовали профсоюз, они недовольны рвачеством своего руководства и публикуют в газете материалы об этом для того, чтобы все работники завода знали ситуацию. Так легче организовать движение за свои права. Администрации это не нравится. По совести, по моральному закону возразить нечего, тогда юристы завода нашли повод придраться к профсоюзу формально. Рабочие – не журналисты, пишут как умеют, как получается. И вот тут-то администрация и нанимает профессионального филолога, наделенного статусом эксперта, который в буквальном смысле слова цепляется к словам профсоюзной газеты и намеренно находит в статьях то клевету, то оскорбление, то какой-нибудь вред репутации или дискредитацию. Суд вынужден принимать сторону эксперта, потому что у него научный статус, у эксперта имя, как тут поспоришь…
– И нечистые на руку эксперты этим пользуются? – в предвкушении ответа сощурился ведущий.
Миллер повела головой. Она была в длинном красном платье, которое волнами ниспадало до самого пола, оставляя открытыми только носки туфель, вернее одной туфли, потому что сидела она эффектным полубоком. Волосы Примадонны были уложены в витиеватую вечернюю прическу, оправа очков подобрана под цвет наряда. И весь ее вид говорил только об одном – о ее невероятной крутизне.
– Я бы не стала говорить «нечистый на руку». Причины могут быть разные, эксперт действительно может не разобраться в ситуации, может искренне заблуждаться…
– Но в данном конкретном случае? – настаивал молодой человек, худой и остроносый, как только что наточенный карандаш.
Примадонна снова вздохнула и сделала лицо «я не хочу об этом говорить, но как честный человек должна»:
– В данном конкретном случае экспертом по делу выступает Виктория Берсеньева – очень известный и уважаемый в городе лингвист. И я думаю, выбор администрации был не случаен. Авторитет у Виктории серьезный, особенно после действительно блестящего раскрытия убийства. Однако как раз в силу ее большого опыта в экспертном деле я не могу поверить в то, что Виктория искренне верит в злонамеренность профсоюзной организации…
– То есть эксперт попросту лжет? – предельно упростил этот сложный заход ведущий.
– Я не знаю, я уже сказала, причины могут быть разные, – скорбно прошептала Миллер, сделав на камеру большие честные глаза так, что стало ясно: «Виктория, конечно, лжет, но Миллер не может сказать об этом прямо».
После этого Ада Львовна исчезла с экрана, вместо нее в эфире жалобными голосами завопили какие-то женщины, изображая просторечие и почему-то «гэкая».
– Вот муж мой не болел, не болел, а на заводе год поработал, и все – раз заболел, два… Неделя прошла с последнего больничного, а он опять болеть хочет…
– Люди-то нас давно дураками видели, но противно, когда прямо в глаза-то врут. Руку вон мне кислотой разъело, просила компенсацию, не положена, говорят. В глаза врут! В глаза! А как же не положено, когда я инвалид теперь?!
Женщина зарыдала, показывая на камеру обезображенную руку.
– Ряженые. – Селиверстов скривился с отвращением. – Страховая исправно платит. А случая с кислотой вообще не помню.
Вдруг на экране появилось знакомое маленькое лицо женщины-девочки. Это была Катерина. Как обычно, губы ее были немного поджаты; посмотрев в камеру быстрым острым взглядом, журналистка заговорила, отрывисто кидая слова:
– Эти люди ни перед чем не остановятся. У меня двое детей. Недавно ко мне домой пришли органы опеки, якобы посмотреть условия. Написали, что условия ненадлежащие. Детей пытаются забрать. С чьей подачи они, думаете, пришли? Я мать-одиночка, но это не значит, что я плохо обращаюсь с детьми… Я работаю, я все для них делаю. Но я сотрудник газеты «Рабочая сила», член профсоюза, и вот результат. Юрист «Русского минерала» Селиверстов натравил на меня органы опеки. Мне приходится судом доказывать, что я хорошая мать. Они идут на все. Повторяю, они идут на все! Для них нет ничего святого.
Крупным планом на экране появились счастливые лица мальчика лет пяти и девочки лет восьми-десяти – видимо, детей Катерины. Вот они втроем катаются на ватрушках в аквапарке, вот едят сладкую вату в кино. Голос Катерины за экраном продолжал:
– Могут ли несовершеннолетние дети отвечать за ошибки руководства огромного завода?
Я заметил, что Селиверстов внимательно наблюдает. Видимо вспомнив о нашем недавнем разговоре, Виктория тоже оторвалась от своего телефона и поглядывала то на экран, то на Селиверстова.
На следующей фотографии Селиверстов что-то обсуждал с полной женщиной в полицейской форме. Следом показали фотографию, где эта же женщина вместе с другими представителями комиссии по делам несовершеннолетних осматривает квартиру Катерины. И там и там женщина была обведена красным кругом, чтобы зритель обратил внимание: это один и тот же человек. Фотографии сопровождались подробными комментариями о влиянии Селиверстова на судьбу детей Катерины.
– Ну, это уже… – Селиверстов выглядел возмущенным и смущенным одновременно. – Я в курсе про органы опеки, они действительно приходили на завод, делали запросы в отделе кадров. Но заявление подали не мы, а соседи Катерины, потому что в течение трех дней подряд ее не было дома и дети остались без еды, без присмотра. Это все из-за войны за помещение. Мы действительно пытаемся выселить профсоюз «Единым фронтом» из нашего здания, но профсоюзники устроили вахту, ночуют в редакции. Черт знает что такое! Кстати, Екатерина Смирнова в газете работает, так сказать, по зову сердца, а вообще-то в пятом цехе, на приборах числится. Но постоянно на больничных: то с одним ребенком, то со вторым, то сама.
На заднем сиденье машины разместились Селиверстов, Виктория и я. Вика сидела посередине. Она посмотрела сначала на меня, потом повернула голову к Селиверстову и снова обернулась ко мне:
– Как причудливо выворачиваются одни и те же факты, да? – почти шепотом проговорила она. – Это и называется картина мира. Уверена, что Катерина искренне верит в то, что все ее беды – это происки администрации завода. Это ее картина мира. Эмоционально она совершенно честна. Поэтому и ты ей поверил.
– Ну ты-то не поверила, – так же шепотом ответил я, после чего на лице тетки появилось это сволочное выражение «ну да, это же я».
Посмотрев на меня сверху вниз вопреки всем законам геометрии, так как мы сидели с нею рядом и наши головы находились примерно на одном уровне, ее даже немного ниже, Вика снова склонилась к моему уху:
– Потому что язык – это не только эмоции, но и логика. А вот логика-то у профсоюзников болезненная и извращенная. У них дважды два вечно пять…
Я не дал ей договорить, обращаясь уже ко всем: Селиверстову, который беспардонно вытягивал шею, стараясь расслышать, о чем мы с теткой говорим, и к сидящему впереди Борису, который тут же повернулся вполоборота.
– Кстати, вы в курсе, что про взрывы газгольдеров – это стопроцентный фейк. Фреоны не горит. Только звучит горюче.
– Он прав, он прав! – подхватил Селиверстов и даже подпрыгнул на сиденье.
Сегодня юрист вообще двигался значительно лучше. Наверное, сходил на блокады.
– Газгольдеры – часть централизованной системы объемного пожаротушения! – закончил Селиверстов и в запале положил руку на колено Виктории.
– Интересно, – отозвалась Вика, снова утыкаясь в планшет и оглядывая зал, на который продолжали сливать ужасы нашего завода.
Она помолчала, думая о чем-то. Рука Селиверстова осторожно исчезла с ее колена, а сам юрист встретился со мной глазами и как будто смутился. Непонятно, что расстроило его больше – полное безразличие дамы или то, что я был свидетелем.
– Херня, – лаконично заключила вдруг Вика.
– Что херня? – напрягся юрист.
– Все.