– Что все?
– Все.
Она все еще торчала в планшете и была непроницаема, как муфта глубоководного электрического кабеля. Я не выдержал и пихнул ее локтем в бок, благо сидел к ней здоровой рукой, и Вика вдруг заговорила быстро, как будто я надавил на какую-то кнопку:
– Доводы логики и законы химии тут не работают, друзья мои! Даже тебе, Саша, долгое время был симпатичен Жильцов… Значит, ты согласишься со мной, что эмоции сильнее логики, чувства заглушают разум. Люди – существа эмоциональные, ведь так? А значит, вся эта пропаганда основана на чувствах и голос разума тут бессилен. Это охота на ведьм, понимаете, о чем я?
Она обвела нас острым сердитым взглядом и заключила, обращаясь к Селиверстову:
– Вы, Владислав Юрьевич, вместе с Каранаваловым и всей администрацией сегодня назначены ведьмами, а значит, вас сожгут, несмотря на то что фреон не горит.
– И что делать? – с интересом спросил Селиверстов, который совершенно не испугался зловещих метафор уважаемого эксперта, а даже как будто, наоборот, обрадовался такому повороту дела. – Вы ведь не для красного словца про ведьм и костры инквизиции?
Селиверстов с Викой перекинулись взглядами, она уже собиралась что-то ответить, но тут вмешался Борис:
– Надо их просто вырубить! И все! – Борис рассек рукой воздух, наглядно показав, как все это будет происходить.
– Нет-нет, нельзя… – проговорила тетка ласково. – Рай не существует, Олимп необитаем, а цель пропаганды в том, чтобы люди сидели на месте, думая, что разобраться в потоках лжи все равно невозможно… А мы не будем сидеть, мы будем экзорцировать.
– Что, простите? – переспросил Селиверстов.
– Охота на ведьм так охота на ведьм. Будем экзорцировать: изгонять дьявола горящим поленом, – пояснила Виктория и тоже ткнула меня в бок, потому что машина остановилась у здания телеканала и пора было выходить.
Глава 22. Большое экспортное падение
Ведите себя так, как будто вы культурные люди.
Сначала нас пытались не пустить в студию, но попытка была довольно вялая. Во-первых, с нами был Борис, а с ним его корочки, во-вторых, компания сама по себе выглядела изумляюще. Путь прокладывал высокий следователь в форменном мундире, следом мчался Селиверстов, за которым летели полы его длинного пасторского шерстяного пальто, за ними Вика трогательно балансировала на псевдо– или, может быть, и не псевдо-, лабутенах, потом шел я, гордо сверкая розовой лангеткой, и замыкал шествие водитель Бориса, тоже в форме и при погонах.
Пока мы пробирались в студию, вновь начался прямой эфир. Миллер восседала в центре сцены, от которой в четыре стороны расходились лучи-подиумы. Лучи вели к трибунам, расположенным по кругу. Входить в зал Виктория не стала, расположившись сбоку от крайней зрительской трибуны, куда не попадали взгляды камер. Я успел заметить, что все места в зале заняты; среди зрителей несколько лиц показались знакомыми – это были журналисты, Викины подзащитные или наоборот. Журналисты в нашем городе судились так часто, что не было никакой возможности запомнить, кому наши экспертизы помогли отстоять свободу слова и закон о СМИ, а кому как раз таки присудили отвечать за свои слова.
Согласно сценарию передачи, пора было отвечать на вопросы зрителей.
– Ада Львовна, как вы думаете, почему администрация завода так испугалась газеты местного значения с небольшим, в сущности, тиражом? Не проще ли было ее игнорировать, чем тратиться на эксперта, юриста, суды? – спросил мужчина, представившийся репортером местного «Московского комсомольца».
Вопрос был не опасный, по моим прикидкам, Миллер должна была развести говорильню о силе печатного слова, как словом воскрешают или убивают и все такое. Так она и сделала.
Пока профессор разводила эти прогнозируемые турусы, Виктория в сопровождении Бориса на пару секунд исчезла в темноте студийного пространства, а вернувшись, прошептала:
– У нас пятнадцать минут эфирного времени. Врезки с видеороликами обещали не ставить. Реклама пойдет. Остальной эфир полностью наш.
– Что будем делать, командир? – спросил Борис с улыбкой.
Стоя кучкой в укромном углу, мы были похожи на секретную киношную спецгруппу.
– Для начала заведем беседу, – ответила Вика, окидывая глазами зал. – Вот этот подойдет, – кивнула она в сторону кудрявого блондина в шарфе и голубом свитере, который сидел к нам ближе всех и выглядел так, как будто писал о культуре.
– Что этот? – переспросил Борис, но ответом было только маловразумительное мычание.
Виктория быстро набирала на телефоне сообщение. Я, кажется, понял, что она задумала. Оставалось только надеяться, что она точно помнит, кто из этих журналистов остался нам благодарен после суда, а кто не очень. Мы наблюдали, затаив дыхание.
Вдруг кудрявый блондин, на которого показала Вика, потянулся к карману брюк, вытащил телефон и удивленно вскинул брови, прочитав сообщение. Окинув взглядом студию, как будто искал кого-то, он поднял руку и встал, как только ведущий указал на него. Через пару секунд блондин уже говорил в микрофон хорошо поставленным голосом, не глядя в телефон, но довольно точно воспроизводя присланный ему Викой вопрос:
– Ада Львовна, газета «Рабочая сила» активно использует на своих страницах знаки советского прошлого. Все тексты пронизаны, так сказать, пафосом борьбы пролетариата с буржуями и капиталистами-эксплуататорами. Часто звучат лозунги вроде «с каждого по возможностям, каждому по потребностям», «землю – крестьянам, фабрики – рабочим», «покажем рабочий кулак». Сами названия «Рабочая сила» и «Единым фронтом» отсылают к советской символике и риторике. Насколько, по-вашему, эта риторика актуальна в современной экономической ситуации?
Миллер свела брови и метнула в журналиста недобрый взгляд. Вопрос ей не понравился, Виктория удовлетворенно хмыкнула.
– Эта позиция… Советская, как вы говорите, – медленно начала Ада Львовна, но тут же сменила тактику, отвечая вопросом на вопрос. Само собой, она привычно работала с эмоциями. – А вы считаете, что что-то в сущности изменилось? Руководство жирует, а рабочие горбатятся по восемь часов и получают за свой реально сложный и опасный труд несопоставимо меньше тех, кто сидит в своих чистых кабинетах, согласовывает и руководит.
Журналист пожал плечами и добавил уже от себя:
– Вообще-то многое изменилось.
– И тем не менее у нас до сих пор классовое общество…
– Социализм давно победил, если вы не в курсе. А потом ушел с исторической арены…
Пока шел этот разговор, становившийся для Миллер все опаснее, Вика еще раз приценилась к аудитории.
– Нет, эта дура. Эта главред: зассыт. Этот клинический дебил. Эта бессовестная. Этот бессовестный и дурак. Эта и главред, и дурра, и бессовестная. Этот проиграл суд. Эта тоже зассыт. Эти тупые. Проиграла… – бормотала она, демонстрируя память даже лучше, чем можно было ожидать. Наконец она произнесла эвристическое «о!», сощурилась и принялась снова набирать СМС.
Ада Львовна приподняла руку в сторону блондина в шарфе. Наверное, так она останавливала студентов на практических занятиях: «достаточно». Однако вовремя осеклась и ответила, надменно подчеркнув неучтивость собеседника:
– Я в курсе. – И отвернулась, демонстративно ожидая вопроса от кого-нибудь еще.
С места поднялась следующая журналистка. Это была уже знакомая мне ванильная плюшечка, которая приходила к Виктории просить совета о воровстве ее идей редактором. Миллер подняла брови и смерила девушку своим коронным парализующим волю взглядом-уколом. Плюшечка как будто слегка смутилась, робко посмотрела на Миллер, потом на ведущего и, окончательно опустив глаза в телефон, обратилась к присутствующим нежным голосом:
– Скажите, пожалуйста, Ада Львовна, как вы относитесь к тому, что в газете используется нецензурная брань?
– Простите? Где вы видели в газете нецензурную брань?
Плюшечка как будто надулась еще больше, ничего не ответила и снова опустила глаза в планшет с pdf версией одного из номеров, который ей только что отправила Виктория. Девушка подняла планшет над головой.
– Камера, будьте добры крупный план, – попросил ведущий, после чего на студийном экране появился заголовок одной из статей.
Известное выражение «Люди пахать, а они руками махать», было исправлено на нецензурный вариант, и хотя использовалась лишь первая буква слова, смысл был понятен. Для махания предлагалась другая часть тела, о которой обычно пишут на заборах.
По аудитории прокатился смешок.
– И где здесь мат? – скривилась Миллер.
– А что там, по-вашему, вместо точек? – поинтересовалась ванильная плюшка.
– Что угодно, – пожала плечами Ада Львовна. – Каждый понимает в меру своей испорченности. – Хвостом махать или хлыстом махать. Вариантов много.
– Может быть, хорьком махать? – уточнила девушка.
– Может быть, – криво улыбнулась Миллер, а в зале снова раздалось несколько разрозненных смешков.
Одного примера явно не достаточно. Я знал, что Жильцов любил задорные заголовки, и помнил, что было еще.
– Пульни ей на электронный адрес: tereza.собака. pronovosti, – попросила Вика, заметив, что я полез в свою фототеку. Сама она яростно строчила огромный спич в формате эсэмэски на своем телефоне.
Журналистке с ником tereza понадобилось меньше минуты, чтобы и второй заголовок оказался выведенным на экран. «До Москвы вагончик катит / Карнавалов в нем сидит / Вот-те нате, *** в томате / Ему Путин говорит». Под заголовком разместился коллаж: из окна вагона, перегороженного тюремной решеткой, торчит лицо директора завода Карнавалова, который, судя по тексту статьи, поехал в Москву на встречу Президента России с крупными промышленниками.
Аудитория ахнула и разразилась смехом. Селиверстов выругался.
– Как эксперт-филолог можете ли вы прокомментировать использование нецензурной брани в адрес руководства завода? – так же нежно, но настойчиво уточнила девушка.