– Я снова не вижу здесь мата, – невозмутимо ответила Миллер. – Повторяю, здесь может быть любое другое слово, не обязательно мат.
– Например? – не сдавалась плюшечка.
– Вот те нате – жук в томате… Или зуб в томате.
– Или, может быть, труп в томате, – выкрикнул кто-то из журналистов.
Зал взорвался дружным смехом.
– Тогда это уже угроза! – снова выкрикнул кто-то с места. В эфир эти выкрики не шли, так как журналистам не успевали подавать микрофоны, однако оживление в зале не могло не ощущаться на экране.
– Это переделанная матерная частушка, которая зафиксирована в словарях ненормативной лексики, – наконец громко в микрофон произнесла журналистка. – Все русскоговорящие люди прекрасно понимают, какое слово вы маскируете, говоря «жук», «зуб» и другие слова из трех букв.
«Из одного бокала пьют и ж… лиз и лизоблюд», – кинул я следующий заголовок.
– А здесь вы тоже предложите поставить жуколиз или жаболиз? – снова спросила журналистка, не давая Миллер возразить. – Или вот.
На экране появились:. «Руководство жрут, … А нам не во что обуться».
– Какие глаголы тут в рифму попадают? Много назовете?
– Ну если вам только матерные слова приходят в голову, что я могу сделать? – покачала головой Миллер и со скучающим видом отвернулась.
Плюшечка растерянно оглядела зал. В руках она вертела микрофон, наклонив его, как будто не знала, куда деть.
– Самолет на Запад катит, Солженицын в нем сидит. Вот те нате… – плюшечка сделала паузу, читая с экрана, и усмехнулась: – Зуб в томате – Белль, встречая, говорит. – Это я кинул ей ссылку на современный словарь ненорматичной лексики, где частушка была зафиксирована в ее первоначальном варианте.
На сей раз студия просто утонула в хохоте. Смеялся ведущий, менеджер программы прикрывала лицо папкой, улыбались даже операторы за стойками. Миллер же сидела все так же отвернувшись, демонстративно игнорируя.
– Эта частушка родилась в тысяча девятьсот семьдесят четвертом году, – продолжала плюшечка. – Когда Солженицына лишили советского гражданства и наградили Нобелевской премией на Западе.
– Я бы хотела уточнить! – поднялась со своего места другая журналистка, стройная высокая девушка, похожая на студентку-отличницу. – У меня вопрос в продолжение темы, которую поднял мой коллега про устаревшую риторику профсоюзной газеты, – начала она высоким уверенным голосом, лишь изредка выдавая себя тем, что косилась на экран своего смартфона. – Большевики выделили две основные, на их взгляд, для начала двадцатого века проблемы. Первая – отсутствие земельных наделов у крестьянства. Крестьянин должен был арендовать землю, и это новая технология, пришедшая на смену крепостничеству, являлась по своей сути экономической кабалой. Отсюда лозунг: «Землю крестьянам». И вторая проблема – получение сверхприбылей в промышленности, которое достигалось за счет очень длинного рабочего дня наряду с тяжелейшими условиями труда и жизни вообще. Отсюда лозунг: «Фабрики рабочим». Реальные проблемы, реальные лозунги. Что же стоит за лозунгами профсоюза «Единым фронтом» и газеты «Рабочая сила», если сейчас экономические условия совершенно иные?
Миллер огляделась по сторонам, как будто ждала откуда-то помощи. Судя по всему, она надеялась на сюжетную врезку, но редакция, прижученная корочками Бориса, на помощь эксперту не спешила.
– Я не слишком хорошо разбираюсь в экономической ситуации… Я все-таки филолог, а не историк, – начала Миллер, и в этот самый момент Вика снова нажала на кнопку отправки СМС, там было только одно слово: «давай!».
Девушка-отличница опустила глаза на экран и тут же прервала Аду Львовну на полуслове:
– А я вам поясню экономическую ситуацию, – резво и даже нагловато вступила она, от неожиданности Миллер на секунду замолчала, и этого было достаточно, чтобы журналистка полностью перехватила инициативу.
– Риторика, которую использует профсоюз, ковалась в условиях сверхэксплуатации. Сейчас она выглядит по меньшей мере нелепо, а если задуматься, то и опасно. Насколько лозунг «Нам нечего терять, кроме наших цепей» смотрится актуально при конкурсе два-три человека на место в «Русский минерал»? Да, проблемы есть, – продолжала девушка. – Это и недостаточное медицинское обслуживание, проблема финансовой эффективности, необходимость обновления оборудования, травматизм. Но это другие проблемы! Это совсем не то же самое, что требование двенадцатичасового рабочего дня вместо шестнадцатичасового, как было накануне революции девятьсот пятого года. Это совсем не то же, что списать больного человека на попечение семьи или на улицу, как это было опять же перед революцией девятьсот пятого года. Сейчас совершенно другое время, а слова газета выдает те же самые: «Долой класс эксплуататоров!». Как филолог, специалист по словам, можете ли вы объяснить такой лингвистический парадокс?
Девушка подчеркнула слово «лингвистический», давая понять, что отвертеться от ответа Миллер не удастся. Ада Львовна выпрямилась:
– Проблемы не совсем те же, тут я совершенно с вами согласна, но эмоциональный посыл, который несет эта газета, чрезвычайно важен для рабочих, и этот посыл, посыл борьбы за свои права… Законные, заметьте, права, права человека. А потребности человека во все времена одинаковые. И здесь…
– А помимо эмоционального посыла предлагаются ли какие-то конкретные действия? – прервала журналистка, наверное, слишком резко, но ей приходилось напирать, потому что, несмотря на высокую скорость реакции Вики и ее чудовищную скорость печати, наша информационная цепочка работала с отставанием, а на ответы Миллер студия реагировала неоднозначно.
– Почему вы позволяете себе перебивать? – тут же ухватилась Миллер за эту возможность перевести стрелки.
Однако у молодой журналистки, видимо, стояла серьезная прививка от конфликтных ситуаций, потому что она моментально искренне и с чувством извинилась и уже смотрела на Миллер сияющими честными глазами, ожидая ответа на свой последний вопрос.
– Что вы подразумеваете под конкретными действиями? Это газета, – не сдавалась Миллер. – Поясните, что конкретно вы хотите узнать, я не могу говорить за всю Одессу.
– Это еще и профсоюз, не только газета. Я имею в виду, какую именно помощь предлагает газета работникам? Что они советуют, кроме ругани администрации? Если врач ставит нам диагноз насморк и лечит от насморка, а у пациента перелом, такого врача могут и посадить. Почему же газета может писать все, что угодно, и ничего полезного для работников завода?
Этот вопрос девушка зачитала прямо с экрана, потому что у нее банально не было времени, чтобы что-то запомнить. Видимо, наконец, Миллер смекнула, в чем дело. Она гневно сверкнула глазами на телефон девушки и непроизвольно поджала губы: Примадонна злилась.
– Почитайте газету, прежде чем говорить «ничего полезного»! – проговорила Ада Львовна.
– Я вас и прошу об этом. Хотя бы пару примеров! – настаивала девушка. – Газета выложена в интернете, мы можем посмотреть вместе, вы ведь филолог, помогите нам разобраться.
– Я не намерена разговаривать в таком тоне, – вздохнула Миллер.
– Я с вами нормально разговариваю. Это вы отказываетесь отвечать, – немного более настойчиво, чем, возможно, следовало, проговорила девушка. Впрочем, понять ее можно: как только Миллер догадалась, что вопросы девушке присылают со стороны, она стала откровенно саботировать.
– Хамство! – сказала Ада Львовна, и аудитория шоу неодобрительно загудела.
– С чьей же стороны? – воскликнула девушка, но ведущий, сообразивший, что перебранку, потерявшую уже всякий допустимый вид, пора прекращать, просил передать микрофон следующему человеку и сам что-то комментировал. Расслышать его, впрочем, было сложно, так как журналистка не спешила возвращать микрофон, а люди вокруг нее тоже старались крикнуть собственные замечания. Шоу превращалось в свалку.
– Все ясно, – почти шепотом проговорила Миллер, подобрала длинный красный подол и, легко спрыгнув с высокого стула, пошла в сторону выхода со сцены.
Моментально запустили рекламный ролик, а к профессору филологии подбежала работница студии.
– Ада Львовна, куда вы? – закудахтала девушка, пытаясь развернуть гостью. – Сейчас две минуты реклама и еще четыре минуты эфир.
Миллер что-то ответила, не поворачивая головы, но микрофон ее уже на всякий случай отключили.
– О, беседа приняла неожиданный поворот, – пробормотала Виктория и вышла из темноты, оказавшись на одном из лучей-подиумов прямо напротив Ады Львовны. Теперь их разделял только круг сцены.
– Ада Львовна, может быть, вы предпочитаете говорить со мной? – задорно крикнула Вика.
Взгляды всех зрителей в студии обратились к ней.
– Что вам нужно, Виктория? Опять ищете скандала? – усмехнулась Миллер.
– Зачем мне его искать? Вы уже обеспечили мне скандальную славу надолго. Благодаря вам я теперь главная мошенница в городе и нечистый на руку эксперт.
– Оставьте вашу базарную манеру, Виктория, – почти шепотом сказала Миллер, но микрофон чудесным образом вновь оказался включен, и мы все услышали. Проворная помощница тут же прицепила микрофон к водолазке Виктории. Вика прошла к кругу посреди сцены, и все камеры студии развернули свои любопытные глаза туда, где друг напротив друга, словно две разгневанные тигрицы, застыли уважаемые эксперты.
– Кто-нибудь, снимите микрофон! – потребовала Ада Львовна, пытаясь прорваться к выходу, но сзади ей перегородил путь карандашный ведущий, который ждал от этого вечера как минимум общегородской сенсации, а может быть, и чего-то покрупнее.
– Прошу вас, вернитесь на ваше место, – с преувеличенной вежливостью попросила Вика. – Мы ведь не договорили.
Рекламный ролик закончился.
– Итак, во время перерыва к нам в студию приехал еще один гость – филолог, кандидат наук, эксперт Виктория Александровна Берсеньева, – воскликнул ведущий, подскочив к Вике на своих тощих ножках с пластикой складного метра. – Скажите, Виктория Александровна, почему вы взялись защищать администрацию завода?